Февраль
Шрифт:
Вместе с Родзянко они ушли. Мы остались, раздавленные. Вот вам и Совет рабочих и солдатских депутатов... Мы ясно чувствуем, что у нас под боком вторая власть. Впрочем, Керенский и Чхеидзе состоят и у нас... Они служат мостом между этими двумя головами. Да, получается нечто двуглавое, но отнюдь не орел. Одна голова кадетская, а другая еще детская, но по всем признакам от вундеркинда, то есть наглая и сильно горбоносая... Впрочем, и от «кавказской обезьяны» есть там доля порядочная.
Рузский. Здравствуйте, Михаил Владимирович. Сегодня около семи часов вечера прибыл в Псков государь император. Его величество при встрече мне высказал, что ожидает вашего приезда. К сожалению, затем выяснилось, что ваш приезд не состоится, чем я был глубоко опечален. Прошу разрешения говорить с вами с полной откровенностью: этого требует серьезность переживаемого времени. Прежде всего я просил бы вас меня осведомить, для личного моего сведения, истинную причину отмены вашего прибытия в Псков. Знание этой причины необходимо для дальнейшей нашей беседы. Рузский.
Родзянко. Здравствуйте, Николай Владимирович. Очень сожалею, что не могу приехать. С откровенностью скажу, причин моего неприезда две: во-первых, эшелоны, высланные вами в Петроград, взбунтовались, вылезли в Луге из вагонов, объявили себя присоединившимися к Государственной думе и решили отнимать оружие и никого не пропускать, даже литерные поезда... Вторая причина — мой приезд может повлечь за собой нежелательные последствия и невозможность остановить разбушевавшиеся народные страсти без личного моего присутствия, так как до сих пор верят только мне и исполняют только мои приказания. Родзянко.
Рузский. Из бесед, которые его величество вел со мной сегодня, выяснилось, что государь император предполагал предложить вам составить министерство. Если желание его величества найдет в вас отклик, спроектирован манифест, который я мог бы сейчас же передать вам. Рузский.
Родзянко. Очевидно, что его величество и вы не отдаете себе отчета в том, что здесь происходит. Настала одна из страшнейших революций. Народные страсти так разгорелись, что сдержать их вряд ли будет возможно, войска окончательно деморализованы, убивают своих офицеров. Вынужден был во избежание кровопролития всех министров заключить в Петропавловскую крепость. Очень опасаюсь, что такая же участь постигнет и меня, так как агитация направлена на все, что более умеренно и ограниченно в своих требованиях. Считаю нужным вас осведомить, что то, что предлагается вами, уже недостаточно и династический вопрос поставлен ребром. Родзянко.
Рузский. Ваши сообщения, Михаил Владимирович, действительно рисуют обстановку в другом виде, чем она рисовалась здесь. Если страсти не будут умиротворены, это прежде всего отразится на исходе войны. В каком виде намечается решение династического вопроса? Рузский.
Родзянко. С болью в сердце буду теперь отвечать, Николай Владимирович. Еще раз повторяю: ненависть к династии дошла до крайних пределов. Грозное требование отречения в пользу сына при регентстве Михаила Александровича становится определенным требованием. Повторяю: со страшной болью передаю я вам об этом, но что же делать? Родзянко.
Рузский. Все то, что вы, Михаил Владимирович, сказали, тем печальнее, что предполагавшийся приезд ваш как бы предвещал возможность соглашения и быстрого умиротворения родины. Рузский.
Родзянко. Вы, Николай Владимирович, истерзали вконец мое и так растерзанное сердце. Я сам вишу на волоске, и власть ускользает у меня из рук; анархия достигает таких размеров, что я вынужден сегодня ночью назначить Временное правительство. Больше ничего не могу вам сказать. Желаю вам спокойной ночи, если только вообще в эти времена кто-либо может спать спокойно. Родзянко.
ШУЛЬГИН. Тут начинается в моих воспоминаниях кошмарная каша, в которой перепутываются бледные офицеры, депутации, «ура», «Марсельеза», молящий о спасении звон телефонов, бесконечная вереница арестованных, хвосты несчетных городовых, роковые ленты с прямого провода, бушующий Родзянко, внезапно появляющийся, трагически исчезающий Керенский... Минутные вспышки не то просветления, не то головокружения, когда доходят вести, что делается в армии и в России... Кто-то прибежал и сказал, что Москва тоже восстала. Начали поступать отклики, телеграммы, в которых восторженно приветствовалась «власть Государственной думы»...
Да, так им казалось издали... На самом деле никакой власти не было. Была, с одной стороны, кучка людей, членов Государственной думы, совершенно задавленных или, вернее, раздавленных тяжестью того, что на них свалилось. С другой стороны — была горсточка негодяев и маньяков, которые твердо знали, чего они хотели, но то, чего они хотели, было ужасно: это было — в будущем разрушение мира, сейчас — гибель России...
Но все-таки что-то надо было делать, в надвигавшуюся анархию надо было ввести какой-нибудь порядок. Для этого прежде всего и во что бы то ни стало надо образовать правительство. Я повторно и настойчиво просил Милюкова, чтобы он наконец занялся списком министров. В конце концов он «занялся».
Между бесконечными разговорами с тысячью людей, хватающих его за рукава, принятием депутаций, речами на нескончаемых митингах в Екатерининском зале, сумасшедшей ездой по полкам, обсуждением прямопроводных телеграмм из ставки, грызней с возрастающей наглостью исполкома Милюков, присевший на минутку где-то на уголке стола, писал список министров...
И несколько месяцев назад, и перед самой революцией я пытался хоть сколько-нибудь выяснить этот злосчастный список. Но мне ответили, что еще рано. А вот теперь... теперь, кажется, было поздно...
— Министр финансов?.. Да, вот видите... это трудно... Все остальные как-то выходят, а вот министр финансов...
— А Шингарев?
— Да нет, Шингарев попадает в земледелие...
— Кого же?
Мы стали думать. Но думать было некогда. Ибо трещали звонки телефона из полков, где начались всякие насилия над офицерами. Надо было спешить. Мысленно несколько раз пробежав по расхлябанному морю знаменитой «общественности», пришлось убедиться, что в общем плохо...
— Ну, а премьером?