Духовик
Шрифт:
Заплакал зайчик, просит:
– Отпусти меня!
– Отпустим его, - догадался и Петрик, - что мучить!
– Пропадет с голоду, припасу у них никакого, а зима на носу, - раздумывал Ганька.
– Вот обменяйся с ним, Петрик, да снеси-ка маме его, Серохвостихе, всякой штуки: капусты, моркови, кореньев, - тогда и его домой пустим.
Петрик даже пискнул от радости:
– Наконец поживу в чужой шкурке, своя так надоела!
– Нынешней ночью и вызовем Духовика, четверо нас, - сказал Ганька с важностью, - двое людей, двое зверей. Эй, кот Ромка, слышишь ты, не смей удирать!
– Мурлы-курлы!
– неохотно согласился кот, которому смерть как хотелось нынче бегать по крышам.
Ганя взял на руки длинноухого, и пошли мальчики с ним по углам и закуткам: вещи трогают, называют, суют зайцу под самую морду, чтобы он назавтра, когда станет мальчиком-превращенкою, ничего не напутал.
Когда позвали обедать, Петрик посадил зверя рядом с собой.
– Брось, Петринька, зайца, - сказала тетя Саша, - животному за обедом не место.
А няня прибавила:
– Грех оно, Петринька, грех: заяц нечистым считается.
Петрик спустил зайца, а тот, рассердясь на больших, как хлопнет под дядиным стулом ногами, дядюшку испугал.
– Загнать в чулан его!
– кричит дядя.
Петрик отлично сидел за обедом, ничего не ел руками, попросил супа вторую тарелку. Как только тетя Саша его похвалила, он к ней заласкался и сказал тонким голосом.
– Позвольте завтра совсем не учиться, у меня что-то головка болит.
Это Петрик заботился, чтобы зайчика-превращенку завтра не очень мучили.
– А когда болит - не шали, - сказал строго дядя, - когда болит - ложись спать, боль заспишь.
Только лампы зажгли - уложили Петрика в кроватку, а он как раз этого и хотел. До ночи выспался, а как стала няня свою перину взбивать, так уже притворно пустился храпеть зараз и носом и горлом, совсем так, как выучил его котик Ромка.
Нянюшка, обрадованная его крепким сном, повздыхала, поохала, сколько ей было нужно, и ушла с головой в свою перину. Тетя Саша пощупала у Петрика лоб, обрадовалась, что нету жара, и, как всегда, побрякивая серьгами и браслетами, пошла к себе.
Часы пробили одиннадцать. Щипал себя Петрик то за одно ухо, то за другое, чтобы как-нибудь не заснуть, пятнадцать раз сказал: "Турка курит трубку, курка клюет крупку", и всякий раз неверно: все выходило, что курка курит, а турка турит, - а Ганька и не думал ему сигнал подавать, как уговорились.
"И что такое может делать кухарка Плакида?
– с досадою думал Петрик, видя на кухне свет.
– Быть может, она лицо меняет: днем оно у нее кухаркино, а ночью принцессино, и она куда-нибудь улетает на гусиных перьях? Всегда ведь просит, когда жарит гуся: "Разрешите, барыня, перо взять себе!" А на что ей оно?"
Туп-ту, туп-ту...
– побил Ганька пестиком в ступку.
Петрик вылез в одной рубашонке из кровати, обошел вокруг няни на цыпочках и пробрался на кухню к Гане.
III
На кухне, как раз над духовым шкафом, был прикапан стеарином огарок.
Ганя вытащил из кармана волшебную луковку, насадил ей на ростки макаронки, а повыше провертел шилом дырки, чтобы Духовику было куда продеть руки.
Когда Ганя стал облупливать с Двоехвостки ее желтые юбочки, те самые, что зовут "луковые перья" и прячут к пасхе для окраски яиц, Петрик заметил, что луковка пахнет прескверно, а значит, ничего в ней и нету волшебного. Но Петрик сейчас же испугался такой мысли: а ну как Духовик угадает, что он подумал, и не захочет явиться! И, схватив скорей Ганю за руку, он с ним трижды сказал:
В печке, за заслонкой
Духовик живет.
Ноги - макаронки,
Луковка - живот.
С дымовой
Головой,
Чародей,
Покажись нам скорей!
Петрик так крепко зажмурил глаза, что перед ним стали плавать разноцветные пятна и голова закружилась: вот-вот подломятся ноги, и он упадет.
Вдруг за заслонкой будто горошинка набухла и лопнула, одна, другая. Дверцы духового шкафа распахнулись - выскочил Духовик.
Луковка в середине, над луковкой длинная дымовая головка с курчавою бородой. Из проткнутых дырок крученым дымом вылезают пять пальцев - мышиные лапки. А ноги - крепкие толстые макароны, в коленях без сгиба.
Как выскочил Духовик, сейчас в лапку взял прутик из веника, а в прутике колдовство.
Сидит Духовик на плите, макаронками в изразцы постукивает, сам себе такт отбивает, свою песню поет:
Тук, тук, тук!
Мой животик - лук,
Макаронки - ноги,
Ходят без дороги;
Дымовая голова
Знает тайные слова.
Тук, тук, тук!
Я не зря стучу:
Становитесь в круг,
Превращу, превращу...
Нянюшке старой чудится, будто это дождик идет, кап да кап; а звери и насекомые вмиг догадались, что стучит Духовик.
Вот полезли из щелок тараканы, клопы, уховертки, все домашнее побросали. С потолка мухи попадали: так заспешили, что из ума у них вон, что летать умеют, крылышки свои посложили, лапки поджали, и бац - прямо на пол к Духовиковым ногам.
Из подполья пришли мыши, крысы. На квартирах одни только мамки с грудными остались.
– Строй-ся!
– махнул прутиком Духовик, а в прутике, знают все, колдовство.
Ганька с Петриком поклонились, а за ними и заяц и кот.
А кругом сидят мыши, кота не боятся, на прусаков блохи прыгают, чтобы им лучше видать: блохи ростом ведь крошечки. Духовику все поклонились, все кричат ему:
– Ваше кухенство! Ваше кухенство!
Скомандовал Духовик:
– Строй-ся!
– Кочергу!
– заорал из немытой кастрюли Кастрюльник.
– Кочергу!
– сказал с важностью Духовик.
– Беритесь, кто с кем меняется.
Седые крысы подали в зубах кочергу и, приседая как хорошие дамы, отступили назад.
– Эй, вы, держитесь, сейчас превращение!
– заорал снова из немытой кастрюли Кастрюльник. Перегнулся на тоненьких ручках, хихикает. Шишковатый лоб, нос крючком, вместо волос голова кашей измазана, каша на брови сползает.