Долг
Шрифт:
– В германскую войну в каком полку?
Фадейцев назвал полк.
– Не помню. В каком чине?
– Рядовой.
– Э...
Из сеней тоскливо, после продолжительного топтания:
– Прикажете вывести?
– Обожди. Хозяин, дай молока!
Обливая бороду молоком, он долго и торопливо пил. Щелкнули на улице выстрелы. Чугреев отставил кринку. Сизые мухи (такие липкие бывают весенними вечерами почки осин) уселись по краю.
Он грузно опустил руки на стол.
– Несомненно, где-то я видел тебя и в чем-то важном... этаком важном... для меня...
Он пощупал грудь.
– Видишь, даже сердце заныло. У меня всегда...
Старик опять грохнулся на колени. Он с умилением глядел на Фадейцева.
– Так сын, говоришь?
– А как же, батюшка, да ей же боженьки...
– Колена тверже пяток - вставай! Допрошу в штабе и отпущу. Молись богу - пущай правду говорит... Идем!
III
Генерал Чугреев был слегка сед, размашист, немного судорожен в шаге. Комиссар Фадейцев - низенький, сутуловат. И так как всю жизнь приходилось ему подпольничать, то шаг у него был маленький, точно он боялся наступить кому-то на ноги. Ночь - сырая и ветреная, аспидно-синяя - рвала солому с крыши, хлипко гнула ее. У подбородка, у плеча нет силы снять соломинку, пахнущую грибами. Казаки отставали - шли только с ружьями наперевес двое. Штаб Чугреева в сельской школе. Подымаясь по ступенькам, спросил Чугреев:
– Трусишь?
– Одна смерть, - ответил звонко, по-митинговому, Фадейцев. Ходьба освежила, ободрила его, и перед расстрелом он решил крикнуть: "Да здравствует революция!"
– Мы сегодня семьдесят два человека кокнули. Если сосчитаешь, то который по счету, а? Трусишь?
Фадейцев смолчал.
Парты сдвинуты к стенам, на полу (в пурпурово-голубом пятне) керосиновый фонарь. Пахло же в комнате не керосином, а мелом. Под ногами, точно известь в воде, шипели куски мела. Выпачканный в белом, спал подле классной доски лысый с ушами, похожими на переспелые огурцы.
– Казначей. Спит. У большевиков спирт отбили, перепились. Зачем им возить с собой спирт, а?
"Мы спиртом? У нас спирт? Сволочь!" - так крикнул бы адъютант Карнаухов. Фадейцеву опять на мгновение стало жалко Карнаухова. Он промолчал.
Не давая заговорить, Чугреев сморщился и что-то показал пальцами над щекой.
– Надоело мне все, садись. Трусишь?
Стол шатался и скрипел.
Чугреев тоже шатался; плечи у него вздрагивали; он зябко поджимал колени. Он спрашивал о германской войне, об офицерах, служивших в полках.
Внезапно он вскочил:
– Гагарин? Это какой, пензенский?
– Не могу знать.
Чугреев приблизил к нему сонные, цвета мокрого песка, глаза.
– Я четыре ночи не спал... Меня надо титуловать. Забыл у большевиков?
– Он быстро провел пальцем по подбородку Фадейцева.
– Сегодня остригся, сказал он медленно и попросил назвать города, где бывал Фадейцев.
– Тула... Воронеж...
Чугреев остановил:
– В каком году был в Воронеже?
– В семнадцатом.
– Месяц?
– Январь, генерал.
Чугреев, дергая руки по коленям, точно сметая пыль, хихикнул. Смешок у него неумелый, смешной, как будто разрывали бумагу.
– Вспомнил!.. Я...
Он, задевая рукой о парты, вытряс из какого-то мешка книгу, карандаши... Вырвал лист из входящего журнала. "Устав артиллерийской службы" запылен, засижен мухами. Сунул Фадейцеву устав.
– Переписывай! Быстро, ну.
Нарочито неумело, согнув палец и волоча за каждой буквой ладонь, Фадейцев начал писать. Буквы надобно выводить корявые, мужичьи, похожие на сучья. Буквы прыгали. Давило и прыгало сердце. Длинный человек через плечо заглядывал ему на бумагу. Сухо смеялся, словно вырывая лист. Стучал с силой рукояткой револьвера в стол, торопил. Карандаши крошились. Устав нескончаем. Фадейцев начал забывать, терять - какие нужно выводить буквы. Ему казалось, что та, которую он сейчас написал, прямее предыдущих, и он ломал их, нарочито округлял. Особенно плохо удавалось "о", то растянуто, как гримаса, то круглое, как кольцо, то согнуто - вытянуто, как стручок. Тоска!..
Неожиданно Чугреев откинул стул, топнул и закричал:
– Пиши фамилию! Свою!
И Фадейцев повел было "Фа...", но быстро перечеркнул и написал: "Алексей Бакушев".
Чугреев вырвал бумажку и разгладил.
– Превосходно. Фа... Фарисеев, например, или Фараончиков... Как?
– Напугался, ваше... с испугу... Не фартит мне...
– Знаем, голубчик, испуги ваши. Рассказывай о Воронеже. Гулял, пил в клубе...
Он беспокойно понесся по комнате.
– В клубе! В клубе!.. В январе в Воронеже, есть такое дело... Вспомнил, черт подери. Как фамилия, Фа-а...
– Бакушев, ваше сиятельство.
– А? Подожди, не мешай... сейчас припомню. Ты меня узнаешь... В клубе, январь семнадцатого года и я - князь Чугреев, а?
Фадейцев размягчил щеки, выпрямил губы - улыбнулся.
– Шутить изволите...
Казначей принес самогон. Срывая ногу с ноги, разметывая пахнущие конями волосы, Чугреев говорил:
– Слушайте! Я знаю много хороших офицеров из прекраснейших семей, они служат у большевиков... Одни - мобилизованы, другие - по слабости воли... Наконец, чтобы достичь такой ненависти, какая у меня, надо четыре года травить, гонять, улюлюкать на перекрестках в глаза, в рот харкнуть! Во-о... я сейчас в окно смотрю, а думаю - возможно ведь: в город или в отряды, которые ловят сейчас меня, мужик или казак скачет... и предаст!.. За хорошее слово предаст! Вы ведь тоже по слабости характера - к ним, а? А?.. Я завтра утром всех крестьян перепорю, а об вас узнаю... впрочем, ерунда! Вы понимаете, конечно, - меньше всего я могу добиться у крестьян они боятся меня, но верят в большевиков! Если б два года назад... Повторяю, вашей фамилии я не могу припомнить, - обстоятельства же нашей встречи мне ясны...
Он быстро порылся в карманах и растерянно скривил усы.
– У меня после одного случая в Чека подурнела память. Я полтора года ищу свою записную книжку... Итак! Десятого или девятого января семнадцатого года. Вы помните этот вечер?
– Ничего...
– Э, бросьте дурака ломать... в этот вечер я проиграл вам... я...
Он сжал пальцами веки и, склоняясь длинным костлявым лицом к щекам Фадейцева, придушенно спросил:
– Вы понимаете, понимаете... я... я... забыл, сколько вам проиграл. Сколько я проиграл?
Он свел руки.
– И ни одной собаки вокруг меня, которая бы вспомнила - или сказала о вас! Про вас... кто вы. Да. Девятого января в Воронежском офицерском собрании я на честное слово проиграл вам... на другой день я должен был достать деньги, их у меня не было. А на третий день вы исчезли... Так за всю мою жизнь я, князь Чугреев, однажды не заплатил карточного долга. Теперь счастливый случай свел нас.
Фадейцев посмотрел на его побледневший рот. В семнадцатом году в январе (он вспомнил с тоской - тогда он был влюблен) он рядовым действительно был на спектакле. Солдат пускали только на галерку - она же пошла с матерью в партер... Он со злобой глядел на разрисованные под малахит колонны; ему смутно вспоминается длинная фигура в золоченом мундире... Злость еще хранилась с того времени! Но карты... он никогда не брал в руки карт.