Динка
Шрифт:
– Подожди, я раньше помою тут руки, а потом уж тарелки! – сказала она.
– Ну что ты! Тарелки же должны мыться в чистой воде! – отталкивая ее, запротестовала Мышка.
– А руки, по-твоему, должны мыться в грязной воде? – нажимая на нее плечом, ответила Динка и примиряюще добавила: – Не порть мне дело! Грязные тарелки и грязные руки можно мыть вместе.
– Ой-ой-ой! – с сомнением закачала головой Мышка.
Но Динка уже бултыхнула в таз всю посуду и, устроив в воде бурю, сказала:
– Вот и руки чистые, и тарелки чистые! Так и надо всегда делать, нечего нянчиться!
Осмотрев на плите жирные кастрюли с остатками пищи, она наморщила лоб и деловито заявила:
– Завтра я приведу соседских собак. Кастрюли – это их дело. Они будут сильно вылизывать, а потом мы только ополоснем – и все!
– Ну, фу! Никто тебе этого не позволит, лучше никому не говори!
– Подумаешь, какие нежности! Когда я вырасту, у меня обязательно будут три собаки-судомойки.
– Почему три? – заинтересовалась Мышка.
– Очень просто. Собака на первое, собака на второе и собака на третье!
– Хи-хи! – захихикала Мышка. – Собака на третье! А если она не ест киселя?
– Так я полью ей молоком – и она съест!
– Ну хорошо... А сейчас же у тебя еще нет собак, так давай мыть сами! – засучивая рукава, сказала Мышка.
Но Динка уселась на кровать и, сложив на коленях руки, сморщилась:
– Ну как их мыть? Там все стенки жирные. Разве налить воды и повертеть внутри веником?
– Как? – не поняла Мышка.
– Я говорю: повертеть внутри веник... – вздохнула Динка, безразлично оглядывая стены.
– Хи-хи-хи! – захихикала опять Мышка, припадая к Лининой подушке. – Хи-хи-хи!
– Ну, что тут за веселье у вас? – останавливаясь на пороге, спросила Марина. – Ушли и пропали. Мы с Катей уже начали беспокоиться... Неужели так трудно вымыть тарелки?
– Тарелки мы вымыли, а кастрюли, мамочка, мы сейчас, – заторопилась Мышка.
Марина заглянула в кастрюли, налила в них воды и накрыла крышками.
– Кастрюли надо чистить. Лина делала это каждый день. Но придется то, что нужно было сделать сегодня, оставить на завтра, – улыбнулась она и потушила лампу. – Идемте спать, уже поздно.
Девочки быстро разделись и улеглись. Мышка еще несколько раз принималась тоненько хихикать под одеялом, но Динка была уже занята другими мыслями. Она думала о том, что завтра Ленька опять поедет со своими бубликами и что напрасно она послушалась и так скоро отцепилась от него, согласившись остаться дома.
Нужно было ехать вместе... По крайней мере, если бы кто-нибудь стал Леньку арестовывать, то она бы вцепилась обеими руками в главного полицейского, а Ленька убежал бы. А потом она бы сказала: «Ведите меня прямо к царю», – а они подумали бы, что она дурочка, и отпустили бы ее. А потом она собрала бы вокруг народ и стала бы плакать и кричать, что царь сажает в тюрьму маленьких девочек и даже без всяких улик... Тогда народ стал бы тоже кричать: «Долой царя! Долой царя!» И тут началась бы такая сильная революция, что царь просто бегал бы по всему дворцу и не знал бы, куда деваться. А тут приехал бы папа...
Динка представила себе веселые, смеющиеся глаза молодого железнодорожника на карточке Никича и с улыбкой закрыла глаза... Молодой смеющийся железнодорожный папа доснился ей уже во сне.
Глава 48
Динка хозяйничает
Динка проснулась рано и вспомнила все свои домашние дела: вспомнила упреки Алины и недовольный голос мамы, когда она, Динка, опоздала к обеду. Вспомнила также, с каким усердием они с Ленькой делали бублики, и ей стало обидно:
«Упрекают... Как будто я зря пробегала... Сами политические, а политическую ругают...»
После навертывания ниток на бублики и посвящения в Ленькину тайну Динка считала себя почти такой же политической, как Ленька, но Леньке все-таки отдавалось первенство в этом деле, так как, по представлению Динки, за ним, как за Степаном, охотилась полиция во главе с длинным, как жердь, белоглазым сыщиком...
Динка, оборвав свои мысли, вскочила, посмотрела на часы; было так рано, что даже мама еще спала. Динка вышла на террасу, сняла с гвоздика ключ и медленно пошла к кухне.
«Перемою эти чертовские кастрюли, пока все спят», – подумала она. Войдя в кухню, она дружески кивнула головой Чернышевскому. Этот симпатичный человек являлся теперь единственным живым существом, поселившимся в покинутой Лининой кухне, и, когда один раз мама сказала, что его надо оттуда взять, Динка сильно запротестовала:
«Не надо, мамочка! Лина просила ничего не трогать. Пускай он будет!»
Марина не спорила, хотя и считала, что кухня – это совершенно неподходящее место для Чернышевского, но просьба Лины не трогать ничего в кухне остановила Марину.
«Ну, пускай пока... – сказала она, махнув рукой. – Все равно уже начало августа и скоро надо собираться в город».
Чернышевский остался, и утром, увидев с порога его теплый и серьезный взгляд, Динка улыбнулась.
– Вот видите, какая стала жизнь! – сказала она, легонько пожимая плечами и указывая на кастрюли. – Придется чистить песком!
Чернышевский сочувственно поглядел в раскрытую дверь, где около порога желтела горка песку и валялись нагроможденные друг на дружку кастрюли.