Динка
Шрифт:
Сунув кулак в глубокий карман своих штанов, он положил эту бумажку на самое дно и, облегченно вздохнув, подумал:
«Хорошо, что я догадался спросить у Степана... Ведь он как раз с рабочими сидел. Значит, вынул одну из пачки и кому-нибудь подложить собирался. А потом второпях за обшлаг спрятал... – Мысли Леньки пошли ровнее, спокойнее. – Если Степана и арестуют, обыщут и отпустят. Раз у человека ничего запрещенного нет, то за что его в тюрьму сажать?»
Ленька прошел еще одну длинную улицу. Впереди блестела и переливалась на солнце Волга, слышались пароходные гудки...
Ходить по улицам с запрещенными бумажками Ленька боялся, сунуться с ними домой к Степану уж и совсем было опасно, и мальчик решил отвезти все на утес и, спрятав в укромном месте под камень, вернуться. Если Степан окажется дома, то Ленька еще раз съездит за бумажками, но ведь может быть, что у Степана сделают обыск... как тогда у дяди Коли... И кто знает, что найдут у него дома...
Ленька снова сильно забеспокоился и, оглядываясь по сторонам, побежал к пристани. На пароход пришлось купить билет, так как ехать с запрещенными бумажками без билета было опасно. Всю дорогу Ленька неотступно думал о Степане и чем больше думал, тем больше беспокоился. Степан назвал белоглазого сыщика Меркурием.
«Меркурий... предатель!» – с ненавистью сказал Степан, и Ленька вспомнил его рассказ о сыщике, который втерся в доверие к политическим, долгое время притворялся их товарищем, а потом выдал много людей, в том числе и Николая Пономаренко. Теперь он охотился за Степаном, а перед этим бродил под забором Арсеньевых и что-то высматривал на их даче. Конечно, каждый человек может подойти и послушать под забором стихи, но тогда почему так взволновался Костя?
Обуреваемый всеми этими мыслями, Ленька не заметил, как пароход подошел к пристани. Выскочив с первыми пассажирами, мальчик добрался до утеса и, перебросив доску, перешел через расселину.
Подняв на утесе самый большой камень, Ленька спрятал под него всю пачку бумаг, присоединив к ней и ту, последнюю, которую вытащил из своего обшлага Степан. Уходя, он тщательно замаскировал спрятанную на обрыве доску и, вспомнив про Динку, глубоко вздохнул:
«Кто знает, когда вернусь... Предупредить бы ее надо...»
Но терять время было нельзя.
«Надо прежде всего повидать Степана и успокоить его насчет бумажек... А если Степан арестован, то тогда...»
Ленька не знал, что тогда... Он все-таки надеялся, что Степан дома, и, не думая уже о Динке, помчался на пароход.
Попасть без билета на первый пароход ему не удалось. Пришлось целый час ждать на пристани. Ослабев от голода и пережитых волнений, Ленька машинально провожал глазами приехавших из города пассажиров. Неожиданно между ними показался Федька. Он шел, потряхивая пустой корзинкой и победоносно сдвинув на затылок старую кепку.
– Федька! – окликнул его Ленька. Он только сейчас вспомнил, что оставил товарища одного на базаре, не объяснив ему ничем своего исчезновения.
Федька удивленно вскинул белобрысые брови и, опасливо оглянувшись по сторонам, подошел к другу.
– Удрал? – радостно улыбаясь, сказал он. – А я думал, поймали тебя.
– Кто поймал? – не понял Ленька.
– Да эти, ищейки-то полицейские. Их потом знаешь сколь еще подвалило... Штук пять прошло... Целую канитель развели, а словили только одного. Студента какого-то обшарпанного. Прокрался, что ли...
– Студента? В шинели? С черной кошелкой? – испуганно спросил Ленька.
– Ну да, в шинели. А кошелки я что-то не видел... – Федька пытливо посмотрел в лицо товарища и сочувственно вздохнул: – А ты что ж... Попадался, что ли, им когда... Чего испугался?
– Я не испугался. Просто так побежал. Не люблю полицейских, – хмурясь, ответил Ленька. Ему было страшно и больно за Степана, но спрашивать ни о чем не хотелось.
А Федька, молча переминаясь с ноги на ногу, стоял перед ним, и на белобрысом веснушчатом лице его выражались сомнение и грусть.
– Ты слышь, Ленька... Если нехорошими делами занялся, это к добру не ведет. Один раз скрадешь да убежишь. А другой раз попадешься... Конечно, с голодухи это... Но только красть – последнее дело. Ворам тюрьма... – тихо закончил он.
Ленька повернул к нему лицо. Оно было светлое, грустное, серые глаза смотрели честно и прямо.
– Ничего сроду не крал я, Федя. И студент тот не крал. Чистые мы люди... А теперь ты скажи, что с рыбой сделал?
– Рыбу? Рыбу я всю продал. За это не беспокойся. И Митричу все сполна отдадим, и выручку пополам поделим! Вот, бери! – Федька полез за кошельком.
Но Ленька остановил его:
– Мне не надо. Митричу отдай и себе возьми.
– Ну нет! Вместе ехали. Митричу я отдам, а тебе тоже вот, бери... По десять копеек нам вышло, да еще старик за продажу даст... Бери, Ленька!
Ленька нерешительно взял десять копеек.
– Ну ладно! – сказал он. – А за продажу от Митрича бери себе; я не торговал, я и не возьму.
К пристани подошел пароход, и товарищи расстались. Ленька ехал в город, расстроенный сообщением, что Степана все-таки повели...
«Может, еще где бумажку какую нашли у него? Или обыскать хотят в участке? На улице небось не обыскивают...»
Сойдя с парохода, мальчик бегом побежал по знакомым улицам, но, свернув в переулок, где жил Степан, он умерил шаг и дважды прошел по другой стороне, заглядывая на окно чердака. Но с улицы ничего не было видно, окно было закрыто, и на крыше, осторожно ступая по карнизу, мяукала голодная кошка. Ленька вошел во двор и направился прямо к черному провалу парадного входа. Дверь в нижней квартире была открыта настежь, из нее несло тяжелым духом старых сапог и затхлого помещения. На низенькой скамеечке перед верстаком сидел старик сапожник.
Ленька уже не раз видел его, проходя к Степану, и, задержавшись у лестницы, вежливо поздоровался.
– Ты куда? К Степану? – не отвечая на приветствие, живо спросил старик и поманил его пальцем. – Нету Степана... Полиция обыск у него сделала и увела.
– Совсем увели? – с замирающим сердцем спросил Ленька.
– Ну, как это узнаешь? При обыске ничего не нашли. Везде искали... Даже печку разворотили, а не нашли. Я нарочно вышел, как его вели. Думаю – может, сказать чего-нибудь человеку надо. И верно. Он еще с лестницы мне крикнул: «Скажи, говорит, Матвеич, что не по праву меня арестуют. Ничего у меня не нашли!» Так сам и сказал... – охотно рассказывал старик сапожник.