Чтение онлайн

– Чего замолк? – Отец Варсонофий толкнул звонаря в бок. – Бей!

– Так я что? Вон что! – Звонарь показал рукой.

На белой равнине у самого горизонта показалась черная россыпь всадников. Издали они казались крохотными, просто черными точками, которые медленно перемещались по равнине. С колокольни было видно, как чернота у горизонта вытягивается в длинное щупальце, ползущее в сторону села.

– На Новгород идут, – всхлипнул звонарь.

– Бросай все! – скомандовал отец Варсонофий. – И живо вниз.

Звонарь не заставил священника дважды повторять приказ. Сам батюшка был спокоен: самое ценное из церковной утвари уже увезли в лес, матушка-попадья и семь детей Варсонофия тоже успели уйти. Поэтому священник не стал покидать село; он вернулся в церковь и первым дело начал совершать то. что всегда делал по утрам – затеплил лампады перед образами. А потом он начал молиться, и молитва его была о спасении села и его жителей. Он продолжал молиться, даже когда отчетливо стал слышен гул от тысяч конских копыт.

У самой околицы села пятеро мужиков с надсадными криками вытаскивали из сугроба застрявшие сани, доверху груженые досками. Рядом несколько ребятишек с интересом смотрели на это зрелище.

– Ну, давай поднажми! – кричал хозяин саней, пузатый крепыш с растрепанной бородой. – Поднажми, братцы! Тащите их, проклятых! Вот ведь засели, язви их в душу!

– Брось ты их, – посоветовал проходящий мимо человек с лицом пьяницы. – На кой ляд тебе дрова-те!

– А ты иди своей дорогой. Не твоего ума то дело!

– Смотри, достоишься тут. Монгол-то прет. Ён уже недалече, к селу скачет.

– Чего? – Мужики, тащившие сани, переглянулись. – Недалече?

– Говорю, ён быстро скачет.

– Не слушайте его! – завопил толстяк. – Тащите сани.

– Да иди ты со своими колодами! – зло сказал один из мужиков. – Пошли, православные, пущай сам тащит, коли ему надь!

Хозяин брошенных саней разразился вслед уходящим проклятиями и ругательствами. Мужики не слушали его – припустились к лесу. Сплюнув, толстяк принялся выпрягать из саней серую лошаденку с испуганными глазами. Гора досок и сухого кругляка на санях, крепко привязанная к ним веревками, была явно лошадке не по силам.

– Чтоб вас разорвало всех! – ворчал толстяк, раскрасневшийся от мороза, натуги и злости. – Потом сами же придете просить: сделай, Милица, Христа ради гроб из сухого дерева! А я и скажу – поцелуйте меня в… Маленка! Маленка, язви тебя в душу! А ну, подь сюды!

– Здесь я, батюшка, – кареглазая Маленка обежала сани, встала перед отцом. – Батюшка, а ты Ратислава не видел?

– Кого?

– Ратислаза, сына Юряты. Он еще в избе недалече от колодца живет.

– Вот буду я ишшо про всяких оборванцев голозадых думать! Не видел я его, провались он! Помоги мне Белену выпрячь. Чембур запутался, язви его в душу!

– И я его не видела, – вздохнула Маленка, и ее чудесные карие глаза стали печальными.

Хейдин наблюдал за приближающейся конницей. Для наблюдения он выбрал место на полет стрелы от дома Липки. Зрелище было грозное – монголов было очень много. Они приближались плотной колонной, состоявшей из отдельных отрядов, и эта колонна уходила за горизонт. Войско шло неторопливой рысью; гул от топота приближающихся коней напоминал шум водопада или отдаленный грохот водяной мельницы.

– Дядя Хейдин!

От дома бежал Ратислав с луком в руке и с колчаном за плечами. Упрямый мальчишка так и не надел подаренную ему кольчугу.

– Ну что они там, все медлят? – с нескрываемым раздражением спросил Хейдин. – Что Зарята?

– Так и не очнулся еще. Руменика уже его трясти начала, но он никак не хочет просыпаться.

– Я так и думал. Вот они, все пророчества и предсказания! Через полчаса эта конница будет здесь. Не уйдем – погибнем. Останься тут, я в дом.

– Я с тобой, дядя Хейдин!

– Наблюдай за конницей.

Хейдин посмотрел на небо. С утра оно было затянуто тяжелой серой пеленой, такой плотной, будто ожидался сильный снегопад. Если пойдет снег, хорошо – он засыплет следы беженцев. Все мысли Хейдина были о приближающихся монголах, однако он внезапно подумал о другом; если суждено ему сегодня погибнуть в бою, то хорошо бы напоследок увидеть солнце, а не эту серую облачную мглу.

– Пресветлый Оарт! – зашептал Хейдин, обратив лицо к небу. – Подари нам свет и тепло, разгони холод и защити нас от врагов! Спаси нас от гибели, и я тебя больше ни о чем не попрошу.

Во дворе дома Липка и Руменика седлали лошадей. Увидев Хейдина, Липка бросилась к нему, обняла за шею.

– Проснулся? – спросил Хейдин.

– Спит, гаденыш! – ответила за Липку Руменика. – Как будто не понимает, что у нас каждое мгновение на вес золота. Я его будила – что мешок с тряпками тормошишь.

– Это не его вина. Но уходить все равно надо. Конница в двух лигах отсюда. Самое большее через полчаса они будут здесь, и тогда мы погибли.

– Мы уже придумали, – ответила Руменика. – Я сяду на коня и возьму принца к себе в седло. Как-нибудь его удержу. А вы с Липкой сядете на лошадь Акуна.

– А Ратислав? – спросил Хейдин. Заметив, что женщины не могут ответить на его вопрос, ортландец только вздохнул. – Давайте, помогу с лошадьми.

Возясь с седлом, он старался не думать о том, что будет. Конечно, Ратислав поймет их. Но Хейдину от этого не легче. Проклятье, зачем он тогда отдал лошадей старосте! Сейчас бы у него не было повода упрекнуть себя…

Внезапно его будто дернули за безымянный палец левой руки. По руке разлилось приятное тепло. Хейдин вздрогнул – уж слишком неожиданным было это ощущение. Он посмотрел на кольцо; каролит в перстне переливался яркими зелеными искрами. В следующее мгновение ортландец услышат удивленный вскрик Руменики. Девушка с недоумением смотрела на свою руку – ее перстень, точно так же, как и кольцо Хейдина, начал играть всеми переливами зеленого, от зеленовато-желтого оттенка кошачьих глаз до глубочайшего изумрудного цвета.