Девичьи игрушки
Шрифт:
Сидя на полу, Вадим пытался зажечь сигарету. Он еще не пришел в себя, голова шла кругом, и ему не сразу удалось поднести зажигалку к сигарете.
Наконец у него получилось, и он сжал фильтр зубами, блаженно затянувшись.
И тут заметил, что девушка ранена. Кровь вытекала из уголка разорванного рта, пятная распухшие губы.
– У тебя кровь… – сообщил с дурацким видом.
– Знаю… – Она горько улыбнулась разбитыми губами. – Красоту попортил, гад.
– Где ты так научилась драться?
– Я два года занималась таэквондо, – пожала плечами журналистка. – И еще год в секции самообороны… Были у меня такие заскоки в юности…
Она вновь вяло улыбнулась, сплюнув кровь.
– Ты его славно отметелила, старушка! – попробовал утешить спутницу Савельев.
– Со страху, наверное… Вадик, – нерешительно произнесла она. – Пойди, посмотри там. Я, кажется, того… убила Стрельцова…
Глава 17
ЕСТЬ ГЛАВНА ДОБРОТА, КРАСОЙ ЧТО НАЗВАНА
Санкт-Петербург, март 1758 г.
Граф Александр Шувалов, сверкая драгоценностями, нашитыми на голландский бархат камзола, вошел в опочивальню. При его появлении разговоры приутихли.
Он поклоном головы приветствовал брата. Иван Иванович машинально ответил, сидя у изголовья государыни.
На Ивана присутствующие почти не обратили внимания. Мало ли кого притащит с собою во дворец всесильный глава Тайной канцелярии розыскных дел.
Иван осторожно разглядывал присутствующих. Великий князь Петр Федорович с супругой и сыном, придворный медик, фрейлины, духовник царицы отец Савватий.
Судя по всему, на сей раз императрица Елисавета Петровна занемогла и впрямь тяжело. В сырой опочивальне стоял смрад больного гниющего тела, смешанный с острым запахом лекарств. Барков уловил удрученно-покорное лицо личного лекаря ее величества, перехватил подобострастный взгляд, брошенный одной из фрейлин на великого князя. И понял, что все вокруг готовы к самому худшему исходу.
Голова закружилась от этой жуткой мысли, в висках бешено застучало, в ногах появилась дрожащая слабость. Он бы попросил воды, но вот как тут посмеешь? Кому до тебя дело, когда помирает повелительница Третьего Рима?
Императрица дремала, Петр Федорович внимательно вглядывался в обрюзгшее лицо тетки. Внезапно та проснулась, брезгливо посмотрела на склонившихся над ней фрейлин и лейб-медика, повернула голову к сидящему в стороне Шувалову.
– Надоели вы мне хуже поноса! – бросила вдруг хриплым полушепотом. – А идите вы все на х…!
Великий князь выскочил из спальни, семеня тонкими ножками в белых башмаках, за ним стайкой цыплят порскнули фрейлины, а замыкала процессию великая княгиня Екатерина Алексеевна, на ходу осеняя себя крестным знамением.
Одна из фрейлин, прелестная юная девушка, в полутьме коридора налетев на грозного Шувалова, испуганно ойкнула, залепетав извинения, и стрелой унеслась прочь.
Приап молча поманил все еще растерянного и взволнованного Ивана за собой, и они пошли коридорами и лестницами дворца. Да не парадными, а все какими-то закоулками, тупичками, темными скрипучими ступеньками – видать, переходами для прислуги или… может, иных каких тайных дел.
Господин копиист поначалу даже зачем-то пытался запомнить путь через эту темную и душную изнанку дворцовых покоев, но быстро запутался. Мерцание почти угасших свечей, тусклый свет из-за запыленных маленьких окошек, чей-то топоток временами – то ли спугнутых откормленных дворцовых мышей, то ли многочисленных потешников-карл, а то и здешних домовых. (Ведь на такую домину, поди, одного хранителя мало будет.)
Наконец, остановились перед двустворчатыми дверями, возле которых на резном мягком стуле сидел коренастый лакей в пудреном парике и красной с серебром ливрее, вскочивший с поклоном при их появлении. Иван почему-то задержал на нем взгляд – бритому грубому лицу слуги куда больше парика подошла бы разбойничья борода, а если еще обрядить в армяк, а в руки дубину…
Господи, да ведь это никак Харон! Не признал его в таковом-то щегольском наряде. Быть богатым Приапову подручному.
Шувалов отпер дверь крошечным ключиком, пропустил Ивана и столь же старательно затворил.
Они очутились в неком кабинете.
Потом, как ни старался Барков, толком не мог вспомнить, как тот кабинет выглядел. В памяти остались лишь отсвет белого воску свечей в большом зеркале на стене, лучики тусклого света петербургского весеннего дня из-за портьер, какие-то книги и глобусы…
И упрямый непроницаемый взор Приапа, сидящего напротив.
Такой же, как и в тот день. Только вот кофею вряд ли велит подать…
– Да, вот так вот, брат ты мой, – процедил граф. – Видать, и впрямь не жалует за что-то Господь нашу Россию-матушку – шесть раз царство переменяется за три десятка с половиной годков. Как оно все… Вроде здоровая и крепкая была наша государыня, а вот поди ж ты… И батюшкиных лет-то не прожила! Видать, испортила Екатерина-чухонка породу романовскую…
Он тяжело вздохнул, так что пламя в шандалах качнулось, поправил зачем-то и без того безупречно сидевший парик.
– Я ведь ее с отроческих лет помню… Одногодки мы… Тебе вот, небось, кажется, что так все и было всегда, как сейчас? А я ж еще батюшку ее застал, Петра Алексеевича…
Поэт зябко передернул плечами. И в самом ведь деле, этот еще не старый на вид человек, чье имя вызывало страх даже за сотни верст от Петербурга, родился при Петре Великом, который в детстве казался Ивану каким-то древним государем, чуть не современником Ивана Грозного.
– Да, скажу тебе, веселая была девка. Много чего за ней водилось, прости ей, Господи, прегрешения. Как раз для твоей тетрадки.
Выстрелил пронзительным оком в Баркова и погрозил пальцем. Знаю, мол, какую похабщину на ее величество возводишь.
Иван потупился. Крыть было нечем. Не один раз поминал на страницах «Девической игрушки» об амурных подвигах «великия жены», до самой старости не утратившей охоты к любовным играм.
А что тут такого? Слухи по России ходили – хоть в барских светелках, хоть в лакейских…