Деньги – это самое... самое... (Софья Блюфштейн, Россия)
Шрифт:
– Да что вы, графиня! – вздохнул Динкевич. – Я и мезонина вашего не смогу оплатить. Я человек небогатый.
– Но достойный! – ласково возразила Софья Ивановна. – А это многого стоит. Мой муж – гофмейстер двора. Нам не к лицу торговаться, а дом хочется передать в честные, надежные руки.
Динкевичу казалось, что он спит и видит волшебные сны. Вот он с семейством прибыл в Москву. Софья Ивановна была с ними. В Москве ее и ошарашенных Динкевичей встречал великолепный выезд: кучер, карета с гербами, шестерка гнедых, кучер весь в белом… И вот они стоят у ворот арбатского особняка – истинного дворца, затаившегося за чугунной оградой. На пороге – величавый дворецкий в пудреном парике. А внутри-то, внутри… бронзовые светильники, дубовые панели, венецианские окна, павловские кресла, все красного дерева, бесценная библиотека, ковры… Дом продавался с обстановкой, садом, хозяйственными постройками, прудом – и всего за 125 тысяч!
«Этого не может быть, – думал Динкевич. – Не может быть!»
Вероятно, у него и зародились бы крохи подозрений, но тут принесли телеграмму: «Ближайшие дни представление королю вручение верительных грамот тчк согласно протоколу вместе супругой тчк срочно продай дом выезжай тчк ожидаю нетерпением среду Григорий».
Ну, теперь у простодушного и обалделого Динкевича не осталось ни малейшего сомнения. Он мог только пожалеть графиню и ее мужа, которых служба вынуждает потерять кучу денег. Ведь дом стоит раз в пять-шесть дороже той цены, которую мог дать Динкевич!
Он уже свысока посматривал на Софью Ивановну и несколько поубавил любезности. А между тем Софья Ивановна повезла его в нотариальную контору на Ленивке. Почтенный толстяк поднялся им навстречу. Это был не кто иной, как тот самый Ицка Розенбад, первый муж Соньки и отец ее дочки. Зла на ветреную Шейндлю он не держал, давным-давно простил ей пятьсот рублей, тем паче что по ее наводкам получил уже раз в сто больше. Он всегда был рад оказать Соне помощь в любом ее деле – оказал и теперь, когда кинулся, невзирая на почтительную осанку, целовать руки графине Тимрот.
– Ваше сиятельство! – вскричал он. – Какая честь для меня! Вы решили продать свой прелестный дом? Невозможно поверить! И так дешево? Нет, умоляю вас, я найду покупателя, вы получите куда большие деньги…
– Оставьте, сударь, – с достоинством произнесла Софья Ивановна. – Я дала слово этим людям.
И она указала на Динкевичей, которые едва сознания не лишились, вообразив, что дом от них уплывает.
– Ваше слово, графиня, ценнее золота, – поклонился нотариус, и через пять минут была готова купчая.
Динкевич вручил графине деньги и переехал в особняк со счастливым семейством. Правда, им пришлось искать новую прислугу – весь свой прежний штат Софья Ивановна забрала с собой за границу. Ну разумеется, не могла же она покинуть на произвол судьбы еще двух своих бывших мужей – Михеля Блювштейна (он изображал дворецкого) и Хуню Гольдштейна (кучера)… А через две недели к Динкевичам на Арбат вдруг вторглись двое каких-то наглых господ. То были братья Артемьевы, модные архитекторы, на время путешествия по Италии сдавшие свой дом «графине Тимрот».
Динкевич покончил с собой. След графини затерялся, ну а Блювштейн с Розенбадом и Гольдштейном угодили в арестантские роты. Но лишь спустя два года, а за это время деньги Динкевича исчезли, как сон, как утренний туман, и у Сони возникла нужда в новых поступлениях.
Впрочем, алчностью она была, как уже сказано, больна неизлечимо. Причем усвоила, что той же болезнью страдает большинство человечества. Выражалась эта алчность не только в страсти к деньгам, но и к дешевой жизненной мишуре, которая лишь бы блестела поярче, а поймать на нее, как на приманку, можно любого. Разве одни Динкевичи числились в списке Сониных простодушных жертв, пожелавших поживиться на халяву и поглупевших от этого? Да имя им – легион, и чем ярче сияла пустышка-приманка, тем более жадно разевали рты алчные глупцы.
Ну как можно было устоять перед разодетой дамой, явившейся в ювелирный магазин Хлебникова на Петровке, назвавшейся курляндской баронессой Софьей Буксгевден и набравшей драгоценностей аж на 22 300 рублей? Разумеется, управляющий развесил уши и, как принято выражаться, раскатал губу. Но когда драгоценности были упакованы, обворожительная баронесса вдруг вспомнила, что забыла деньги дома. Она поспешно отправилась домой за наличностью, прихватив бриллианты и оставив в качестве залога сопровождающих ее родных – седовласого почтенного отца и бонну, державшую на руках маленькую и миленькую дочь баронессы. Когда через два часа баронесса не вернулась, управляющий своим куриным умом почуял неладное и заявил в участок, то выяснилось, что «отец» и «бонна» вместе с ребенком были наняты на Хитровке по объявлению в газете…
Или другой случай. В мае 1883 года в магазин ювелира Карла фон Меля вошла клиентка, разодетая по последней парижской картинке. Уж казалось бы, ювелиру следовало быть осторожным – руки слишком многих мошенников тянутся к прелестным драгоценным безделушкам. Но нет, фон Мель оказался совершенно по-дурацки доверчив. Молодая дама представилась женой известного психиатра и выбрала ювелирных изделий на 30 тысяч рублей. Она выписала счет и договорилась, что ювелир припожалует к ней домой и сам доставит покупку. В назначенный час фон Мель с коллекцией бриллиантов вошел в приемную доктора. Покупательница его встретила, взяла шкатулку, чтобы примерить сокровища к вечернему платью, и пригласила в кабинет к мужу. Когда ювелир заговорил об оплате счетов… его скрутили санитары и увезли в лечебницу. А вскоре выяснилось, что психиатру любительница бриллиантов представилась женой фон Меля и объяснила, что муж свихнулся на «камушках». Она даже оплатила вперед его лечение. Разумеется, заботливой супруги не то ювелира, не то врача и след простыл…
Стоит ли уточнять, что эту роль играла Соня?
К драгоценностям у Сони была совершенно патологическая тяга. Она расхаживала по ювелирным лавкам и приглядывалась к блеску перстней и серег, колье и браслетов. Иногда ею овладевало то чувство, которое знакомо человеку однажды изголодавшемуся: вот если не поест сейчас, то просто умрет. Когда ей взбредало в голову получить ту или иную вещь, остановить ее было невозможно! Ну а кроме того, бриллианты охотно брали все барыги, что позволяло пополнить ее бездонный кошелек… И тогда Соня в образе какой-нибудь очередной баронессы отправлялась на дело. Иногда она брала с собой обезьянку, которая неприметно таскала с прилавка баснословные безделушки и засовывала за щеку. Иногда прятала небольшие изделия под невероятно длинные ногти. Умела ловко сунуть понравившуюся штучку в цветочный горшок, чтобы прийти на другой день в другом наряде и спокойно извлечь краденое на глазах дурака-приказчика.
Что касается нарядов, то они были очень непросты и шились, конечно, у особых портных, знающих все тайны воровского ремесла. Они были снабжены особыми карманами, куда, по слухам, можно было сунуть целую штуку ткани! Даже туфли у Сони были особенные, с отвинчивающимися каблучками-тайниками…
И все это было придумано, создано, осуществлено для удовлетворения патологической страсти к деньгам и… к опасным приключениям. Алчность и рисковость – вот две составляющие Сониной натуры, которые вели ее по жизни и составили ей невероятную славу.