Далгрен
Шрифт:
Человек в галстуке выглядел по-настоящему растерянным. Очень белой рукой, он тронул его за плечо.
— Вы уверены, что в порядке?
— Да, — автоматически. Затем, — Можно мне немного воды?
— Разумеется, — и снова Фенстеру: — Уж верно мы можем пустить его внутрь выпить воды.
— Нет, — ответил Фенстер нетерпеливым отказом, — мы не можем пустить его внутрь выпить воды. — Фраза окончилась сомкнутой челюстью, мелкие мышцы под темной кожей ясно очерчены. — Роджер очень строг. Придется тебе с этим смириться. Пожалуйста, пойдем обратно.
Белокожий мужчина — пятьдесят пять? шестьдесят? — в конце-концов вздохнул.
— Я...
И просто отвернулся.
Фенстер — сорок? сорок пять? — сказал:
— Этот район, юноша, не слишком хорошее место. На вашем месте, я бы вернулся в город как можно скорее. Простите, что все так вышло.
— Все в порядке, — с трудом произнес он. — Я в норме.
— Мне правда очень жаль. — Фенстер заторопился вслед за более старшим джентльменом.
Он смотрел, как они дошли до угла, свернули. Поднял скованную руку, взглянул на ладонь между лезвий. Не поэтому ли они?.. Снова посмотрел в сторону улицы.
Голова непрошено содрогнулась.
Бормоча ругательства, он поднял газету с блокнотом и пошел прочь.
Они, по всей видимости, вернулись через ворота. Ёб твою мать. Ёбанные ублюдки, думал он. Сумерки стали гуще. Он задумался о том, как долго уже находится вдалеке от парка. Четыре или пять часов? Голова просто раскалывалась. И вокруг становилось темнее.
Еще и дождь вроде бы собирается... Но воздух был сухим и безликим.
Южная Брисбейн только-только перешла в Северную, когда он заметил, как в квартале от него трое людей перебегают с одной стороны улицы на другую.
Они были слишком далеко, чтобы разглядеть, носят ли они цепи на шеях. Тем не менее, он весь покрылся гусиной кожей. Замер, придерживаясь одной рукой за фонарный столб. (Сфера представляла собой опрокинутую корону с иззубренными стеклянными остриями вокруг меньшего по размеру и такого же иззубренного цоколя лампы). Он почувствовал, как его плечи непроизвольно сжались. Взглянул в темнеющее небо. И ужас перед городом, разрушенным вандалами, настиг его: сердце заколотилось.
Подмышки стали скользкими.
Тяжело дыша, он присел, прислонился спиной к основанию столба.
Вытащил из кармана ручку и принялся ею щелкать. (Он не надевал орхидею на..?) Через мгновение прервался, чтобы снять оружие с запястья и снова повесить его на пояс: прогулки по улицам с оружием на изготовку могут выглядеть провокационно?..
Он еще раз осмотрелся, раскрыл блокнот, быстро пролистал «Брисбейн», и открыл чистую страницу в середине или чуть дальше.
«Уголь», — записал он строчными буквами, — «словно тела сожженных жуков, громоздился под отблескивающей черной стеной дома на далеком углу» — Он прикусил губу и продолжил: — «Влажная резкость аромата испепеленной обивки перебивала общую навязчивую вонь улицы. Из множественной дыры в подвальном окошке, серый дымный язык вился через тротуар, исчезая прежде», — в этом месте он вычеркнул два последних слова и дописал: — «и испарялся в канаве. В другом окне», — и вычеркнул «окне», — «все еще нетронутом, что-то мерцало. Единственное горящее здание, окруженное десятками других, нетронутых зданий», — остановился и начал писать все заново:
«Уголь, словно тела жуков, громоздился под отблескивающей стеной. Резкость аромата испепеленной обивки перебивала навязчивую уличную вонь» — вернулся назад, вычеркнул «тела» и продолжил: «Из разбитого подвального окошка серый дымный язык вился через тротуар, испарялся в канаве. В другом, нетронутом, — что-то мерцало. Это горящее здание», — и вычеркнул, заменив на: — «Одиночное возгорание среди десятков нетронутых зданий», — и не прерывая движения руки внезапно вырвал из блокнота всю эту страницу целиком.
Ручка и скомканная страница в руке; он тяжело дышал. Через секунду он разровнял бумагу, и принялся переписывать на нетронутую страницу:
«Уголь, похожий на жуков, громоздился под отблескивающей стеной...»
Закончил новую редакцию, он сложил вырванный листок вчетверо и сунул его обратно в блокнот. На обратной стороне прежним владельцем было написано:
«...с самого начала. Он не отражает рутинную жизнь. Большая часть из того, что происходит час за часом, состоит в основном из тишины и покоя. Значительную часть времени мы сидим...»
Снова он скорчил физиономию и закрыл блокнот.
Сумерки стали по-вечернему сизыми. Он поднялся и двинулся вниз по улице.
Через несколько кварталов он опознал странное ощущение: несмотря на то, что дело определенно шло к ночи, воздух вовсе не становился прохладней. Разреженный дым окружал его защитным покрывалом.
Впереди он видел более высокие здания. Верхние этажи разъедены дымом. Тайком он спустился в израненный город.
Она не дает мне никакой защиты, эта мгла; скорее она — преломляющая сетка, через которую и надо смотреть на жестокую махину, изучать технократию самого глаза, исследовать глубины полукружного канала. Я путешествую по собственному зрительному нерву. Хромать по городу, лишенному начала, в поисках дня, лишенного тени, неужто я обманут изменчивым символом? Я не люблю боль. При такой степени дезориентации невозможно измерить на глаз угол между линиями столь близкими к параллельным, когда фокусируешься на чем-то столь далеком.