Combat
Шрифт:
Фалд, выслушав переводчика, недоуменно повел головой, глядя на товарищей, на охрану. Отделился от стены и вошел в полуотворенную дверь камеры. Дверь захлопнули, закрыли. Скомандовали:
– Остальные, шагом - марш!
Зальц двинулся вдоль стены. Хорнунг остановился посреди коридора в угрожающей позе, бросив на пол матрас.
– Штурман! Ко мне!
– приказал капитан.
Зальц подошел и стал рядом.
– Садимся, - распорядился Хорнунг.
Капитан и штурман уселись на каменный пол.
– Встать!!!
– заорали на них.
– Встать, мерзавцы, иначе будем стрелять!
Старший конвоир стал расстегивать кобуру, висевшую у него на брюхе. Их намерения были понятны и без перевода.
– Стреляйте, - спокойно сказал Хорнунг и опустил голову, подставляя темечко под пулю. Зальц клацал зубами, но молчал, делая все, как делает капитан, его начальник. Филолог сел на корточки у стены, прикрыв лысину руками, будто ожидая, что сейчас рухнет потолок.
– В чем дело?
– сказал кто-то спокойным голосом; переводчик, несмотря на очевидный страх, продолжал работу, сидя на карачках.
Конвой напряженно вытянулся, щелкнул каблуками. Хорнунг поднял голову и увидел подошедшего человека в форме с нашивками, очевидно, начальник. Самой заметной частью лица у офицера были его усы - огромные, пышные в середине и с заостренными концами, пружинно торчащими строго параллельно земле. Офицер держал руки за спиной, и оттого сухощавая его фигура казалась излишне прямой и высокой. Он говорил тихим голосом, но каждое слово его было отчетливо слышно. А то, что не было понято, объяснял переводчик, шепча Хорнунгу на ухо.
– Отказываются подчиняться!
– доложил старший конвоир, застегивая пустую кобуру, которую он, оказывается, носил для пущей важности. Значит, внутри тюрьмы носить оружие охране запрещалось.
– В чем причина отказа?
– произнес офицер, не вынимая руки из-за спины, в том же спокойном тоне и равнодушно глядя на Хорнунга, безошибочно определив в нем ответственного человека.
– Мы протестуем, - сказал Хорнунг, потому что нас разъединяют. В разные камеры не пойдем, хоть расстреляйте!
– Понятно, - сказал офицер, выслушав перевод, и, обернувшись к старшему конвойному, спросил: - Кто распорядился разъединять арестованных? Порядка не знаете? Запрещается помещать в общие камеры, прибывших из-за Железного Занавеса. За самоуправство ответите.
– Так точно!
– козырнул старший конвойный, не изменившись в лице ни на йоту.
Офицер повернулся и, ухмыляясь в усы, удалился. Хорнунг встал, помог подняться штурману, у которого от нервного перенапряжения вновь разболелась вывихнутая нога. "Порядка не знаете?", - повторил про себя капитан. Как же! Что-что, а порядок здесь соблюдается четко. Без разрешения начальства никто пукнуть не посмеет. А что б проделать такое, в чем сейчас обвинили охрану, и в голову никому не придет. Он же это все и придумал, мысленно сказал себе Хорнунг, имея в виду удаляющегося офицера. Не зря же усач красноречиво поглядел на переводчика, когда тот, видя местную склоку, замолчал. Тем самым давал понять филологу: работай, голубчик работай. Значит, хотел, чтобы все знали, какой он законник. Хилая задумка, господин Тараканиус. Тест на подчинение. Пощупали нас, на сколько мы прогибаемся...
Охранники вывели Фалда из камеры, держа под руки. Вид у супермеха был ошеломленный. Открытым ртом он ловил воздух, словно надышался угарного газа. Слезы текли по щекам, оставляя светлые полосы на грязном лице.
– Что ты видел?
– спросил Хорнунг, когда их повели дальше по коридору.
– Ужас!
– тихо прошептал супермех.
– Я видел ад.
Их провели на самый верх тюрьмы. Они прошли через висячий мостик на другую сторону внутреннего помещения. Сигануть вниз нельзя, видны были стальные сетки, горизонтально натянутые примерно через каждые два этажа. Ну вот, кажется, их камера. Поставили всех к стенке. Отперли дверь.
– Заходи по одному!
Средневековые казематы, подумал Хорнунг, переступая порог вслед за товарищами. Дверь за ним с грохотом затворилась, оборвав последнее "прощайте" переводчика.
4
Они оглядели камеру, готовые ко всему, даже к битве не на жизнь, а насмерть. Но в помещении, размерами 18х4х6 метров, никого не было. Шесть метров - это высота потолка. Опять их бросили в колодец, на этот раз каменный. Здесь предстояло им провести время до суда. Оставалось надеяться, что это время окажется гораздо короче, чем ожидание Судного дня Господа.
Под высоким потолком трепыхался искусственный дневной свет, льющийся из двух длинных стеклянных трубок. Одна трубка светила ровно, другая мигала с хаотичными интервалами. Окна не было. Впрочем, нет, оно, оказывается, все-таки было, но по неопытности новички приняли его за вентиляционную решетку - так оно располагалось высоко, под самым потолком и было забрано решеткой, а за решеткой имелись жалюзи с намертво приваренными ресничками в полдюйма толщиной; а за жалюзями, кажется, находилось еще что-то типа короба, полностью закрывающего обзор. А вот вентиляционные отверстия как раз отсутствовали. Поэтому в камере стоял спертый грязными стенами тяжелый воздух, дышать которым было так же отвратительно, как и смотреть на это мерзкое помещение.
С обеих сторон камеры тянулись двухъярусные лежанки, вернее, их железные скелеты. С одной стороны спальный ряд был короче, и на том месте стоял или стояло, словом, возвышалось нечто омерзительно-безобразное: цементный пьедестал с псевдоотпечатками безразмерных ступней, указующими, куда надо ставить ноги, во время отправления естественных потребностей. Туда, в мерзкую грязную дыру, все время с шумом лилась вода, которая подавала по толстой вспотевшей трубе, ощетинившейся струпьями древних красочных слоев. Эта чудовищная клоака была отгорожена занавеской - замызганным куском полиэтиленовой пленки.
– Что это?!
– с ужасом спросил Зальц.
– Если не ошибаюсь, ватерклозет, - ответил Хорнунг.
– О Господи! Великая Фрикания!
– простонал Фалд.
– В космос летают, а порядочного сортира сделать не могут.
– Да, - покачал головой капитан, - такие парадоксы очень характерны для всех великих фриканий.
В тесном пространстве между нарами еще находился стол на Х-образных ножках и с узкими лавками по обе стороны. В общем, передвигаться по камере можно было разве что боком, подобно крабу. Все здесь до последней мелочи было рассчитано на унижение человеческого достоинства. Если вообще на этой планете слыхивали, что такое человеческое достоинство.