Чтение онлайн

Верность Цицерона принципам справедливости и милосердия, столь ярко сказавшаяся в речах против Верреса, особенно на второй сессии, оказалась под сомнением, когда начался суд над Марком Фонтеем, пропретором Нарбонской Галлии. Он тоже обвинялся в вымогательстве, и процесс на первый взгляд имел тот же смысл, что процесс Верреса, но... на этот раз Цицерон выступал в роли обвинителя пострадавших! Значит ли это, что он допускал существование двух моралей, одной — если речь шла о сицилийцах, другой — когда дело касалось галлов?

Процесс Фонтея состоялся, насколько можно судить, в 69 году, сразу после вступления в действие нового закона о судах. Как и процесс Верреса, он должен был проходить в две сессии, но сохранилась лишь часть той речи, что Цицерон произнес в ходе второй.

Марк Фонтей, почти ровесник Цицерона, родом из Тускула, входил сначала в число марианцев и пытался продвигаться по служебной лестнице с их помощью, но позже перешел на сторону Суллы, служил в Дальней Испании, а затем в Македонии, неизменно проявляя деятельную энергию и военные способности. Претором он стал, по-видимому, в 77 году, а в 76—74-м управлял Нарбонской Галлией, как раз в то время, когда Помпей вел в Испании войну против Сертория. В провинции, вверенной Фонтею, вот-вот готово было вспыхнуть восстание, и тогда проходы в южной Галлии, соединявшие Италию с Испанией, оказались бы перекрытыми, а коммуникации Помпея и его коллеги Метелла перерезанными. В обязанности Фоитея входило поддержание спокойствия в тылах действовавшей в Исиании армии, и роль, ему отведенная, была в этих условиях стратегически ключевой. Уже одно это отражало принципиальную разницу между положением Фонтея в Галлии и Верреса в Сицилии. К тому же Фонтей имел дело с воинственно настроенными племенами, а не с сицилийцами — людьми полисной цивилизации, знавшими, что такое коллективная нравственная ответственность, признававшими моральные нормы, внятные всем людям, достойным этого имени, Фонтей, как представляется, обращался очень сурово с местными галльскими племенами, обитавшими между Пиренеями и холмами современного Руэрга, и, напротив того, весьма благосклонно относился к римским городам, вроде Тулузы или Нарбона, и к городам свободным, таким, как Марсель. В защитительной речи Цицерона есть аргумент, на котором стоит остановиться. Оратор дает как бы поименный перечень наиболее видных сенаторов и комментирует его; люди, способные к военному командованию, замечает он как бы мимоходом, в курии не слишком многочисленны; что это? — ловкий ход адвоката, дающего понять судьям, что необходимо оправдать его подзащитного, поскольку он принадлежит к этой редкой и столь важной для государства категории? Не только. Совсем недавно завершился ряд восточных кампаний, в которых бездарные командующие сменяли один другого, но так и не сумели добиться победы. Рим, усыпленный долгим миром, казалось, в самом деле растерял своих полководцев, которым не было числа вплоть до конца предыдущего века. Бесконечные судебные преследования способных государственных деятелей, вызывавших своими успехами ненависть и зависть политических противников, истощили в конце концов человеческие ресурсы правящего класса. Тут и кроется одна из причин, почему Цицерон согласился участвовать в этом процессе. Он взялся защищать человека, который на деле доказал, будь то в боях с фракийцами, вольсками или аллоброгами, сколь нужен он Риму. Фонтей оказал государству реальные услуги, и на их фоне незаконная раздача винных откупов и реквизиции зерна или денег, необходимых для снабжения действующей армии, или выплаты жалованья солдатам казались пустяками. Фонтей — не Веррес. В заключительной несохранившейся части речи Цицерон стремился это доказать. Удалось ли ему убедить судей, вынесли ли они Фонтею оправдательный приговор, сведений у нас нет.

Процесс Фонтея не носил политического характера, но обладал тем не менее определенным государственным содержанием. Процесс же Цецины, в котором Цицерон выступал скорее всего в 69-м или, может быть, в следующем году, был чисто гражданским. В результате многочисленных передач состояния от одного наследника к другому создалось положение, при котором право на владение оспаривали Цецина и некий Эбуций, действовавший ранее как доверенное лицо Цезенции, жены Цецины, ко времени процесса скончавшейся. Дело было очень запутанное, и разбор его велся на основе правовых норм, нам теперь далёко не всегда понятных. Спор касался, в частности, истолкования выражений, встречавшихся в преторском эдикте, который был основополагающим документом дела. Выступая перед членами суда в третьей и последней сессии, Цицерон блеснул изощренностью диалектики и показал, что владеет всеми тонкостями юриспруденции.

Речь в защиту «малого человека» Деция Матриния, претендовавшего на должность писца при эдиле, принято относить к 67 году. Писцы составляли коллегию, пополнявшую свои ряды путем кооптации. Цензоры отнесли Матриния, до тех пор принадлежавшего к сословию всадников к эрарным трибунам, то есть к разряду граждан, более низкому, чем всадники, и следовавшему непосредственно за ними. Обстоятельство это смущало писцов, они колебались, не решаясь принять Матриния в свою ассоциацию. Цицерон, кажется, сумел рассеять их сомнения — если, конечно, эдил Матриний, упоминаемый в одном из писем Цицерона Целию от 50 года, то же лицо, что истец в процессе 67 года. Что заставило Цицерона выступить с защитой человека, не обладавшего ни значительным состоянием, ни властью? Точных сведений нет, но не из Арпина ли родом герой процесса?

В 66 году, будучи претором, Цицерон взял на себя защиту Фавста Суллы, сына диктатора, которого один из трибунов (имя его не сохранилось) собирался обвинить в незаконном обогащении; предлогом трибун выставил следующее обстоятельство: Фавст Сулла получил наследство от отца и, значит, стал хозяином богатств, приобретенных явно незаконным путем. Дело до суда не дошло, и речь свою Цицерон произнес на сходке граждан, доказавши, что суд и не должен принимать его к рассмотрению. Подоплека же дела, вполне очевидно, была политической. Цицерон считал, что не должно воскрешать в памяти годы диктатуры. То, что в законодательстве Суллы подлежало изменению — суды, например, — давно уже было изменено, и продолжать нападки на диктатуру значило лишь создавать благоприятную атмосферу для нескольких смутьянов, замысливших использовать в своих интересах настроения народа К тому же нападки эти подрывали авторитет людей, сотрудничавших с Суллоы, в толе числе и талого явно этого не заслуживающего человека, как Помпей. Поддержка смутьянов могла привести лишь к разжиганию давней розни между крайне консервативными деятелями сената и вождями партии, которая некогда называлась марианской. Заметим, между прочим, что именно путем поддержки смутьянов пошел Цезарь в 64 году: он сумел после отправления эдилитета сделаться председателем суда по разбору дела о разбое и осудил двух подручных Суллы — Луция Лусция и Луция Беллиена, Что касается Цицерона, то он исходил из необходимости поддержать законопроект Манилия, поручавший Помпею вести войну против Митридата, а в этих условиях начинать процесс против сына Суллы было явно неразумно — он раздражил бы сенаторов, а вожакам народной партии дал бы возможность скомпрометировать Помпея.

В эти годы Цицерону пришлось противостоять опасностям, надвигавшимся на него с разных сторон. Он понимал, что через два года, в 64 году, предстоит ему выдвинуть свою кандидатуру в консулы и, естественно, потребуется поддержка не только сенаторов, но в первую очередь народа, Он был первым человеком в роде, претендовавшим на место консула, был, другими словами, «новым человеком» и не мог, как многие другие кандидаты, рассчитывать, что имя его само по себе послужит лучшей рекомендацией. Голосование по законопроекту Манилия показало, насколько популярен Помпей; Цицерон выступил в поддержку закона и как трезвый политик постарался воспользоваться этим обстоятельством в своих интересах. Любое посягательство на Помпея, любой ущерб, нанесенный популярности полководца, без сомнения, отразились бы на положении Цицерона. Это объясняет не только отношение оратора к Фавству Сулле, но и действия его в еще одном любопытном эпизоде в конце декабря 66 года, в последние дни его претуры.

Десятого декабря 66 года, когда трибунские полномочия Манилия уже истекали, ему было предъявлено обвинение в мздоимстве, исходившее, по-видимому, от сенаторов, которые не могли простить трибуну той роли, которую он сыграл в присвоении Помпею чрезвычайных полномочий. Обвинение было представлено в суд; в суде в качестве претора председательствовал Цицерон. Было это в предпоследний день его магистратуры, двадцать восьмого декабря, Цицерон назначил первое слушание дела на следующий же день, что вызвало бурные протесты друзей Манилия, поскольку по старинному обычаю обвиняемому предоставлялось десять дней, для подготовки защиты. Протесты были так сильны, что Цицерону пришлось по настоянию трибунов прервать заседание; на стихийно возникшей сходке он обратился к протестовавшим с импровизированной речью. Объяснил причину своего решения: ему оставалось быть претором всего один день, он не хотел откладывать дело на то время, когда уже не сможет им заниматься; Цицерон прибавил, что намеревался выступить в защиту Манилия. Слова его, говорит Плутарх, успокоили толпу. Тогда (по словам того же Плутарха) Цицерон тотчас же, не дав гражданам разойтись, произнес речь «против олигархов». От речи не сохранилось ни строчки, но, по всему судя, цель оратора состояла в том, чтобы отмежеваться от сенаторов, занимавших крайне консервативные позиции (Гортензий, Лутаций Катул и др.) и еще раньше выступавших против Манилиева закона. В своей речи Цицерон усиленно подчеркивал, что держится среднего пути и ставит интересы государства выше интересов той или иной партии. Такая позиция могла, конечно, обеспечить ему самую широкую поддержку на выборах, но тем не менее было бы несправедливо сводить все его действия к мелким расчетам.

В год своей претуры Цицерон произнес также речь в защиту Авла Клуенция Габита. Участников этого дела мы уже встречали на процессе незадачливого клиента Цицерона по имени Скамандр. На этот раз Цицерон занял противоположную позицию — он защищал человека, против которого выступал на прошлом процессе. Клуенций не был больше жертвой попытки отравления; напротив того, по уверениям обвинителей, он сам пытался отравить, и не одного, а многих. Почему Цицерон взялся за этот процесс? Ведь всего несколькими годами раньше он защищал тех людей, которые ныне стали его противниками. Может быть, именно в этом обстоятельстве и заключен ответ на поставленный вопрос. Второй суд давал Цицерону возможность в косвенной форме указать на достоинства вступившего в силу закона о судах и противопоставить его закону Суллы, в соответствии с которым составлен был в прошлом процессе трибунал под председательством Юния Брута, так скандально обнаруживший свою продажность. Политический подтекст процесса уловить трудно, но все же, как кажется, возможно. Тут важно то место в речи на процессе, где Цицерон подчеркивает, насколько изменилась ситуация с введением нового закона, насколько очистилась атмосфера, когда в судах стали заседать не одни лишь сенаторы, а и представители других сословий, так что отпали былые поводы для недоверия и неприязни. Суд оправдал Клуенция. Не исключено, что в этом мало привлекательном деле, где члены враждебных и неразрывно связанных семей боролись друг против друга, Клуенций вовсе не был невинно оклеветан.

Так думал, наверное, и Цицерон, поскольку позже сам похвалялся, как ловко сумел «пустить пыль в глаза» судьям.

Как видим, исполнение преторских обязанностей не мешало Цицерону принимать участие в многочисленных судебных делах — и далеко не все из них нам известны. Он чувствует себя на форуме господином, берется защищать людей, невиновность которых далеко не очевидна, и, по-видимому, с удовольствием виртуозно пользуется методом доказательств in utramque partem, которому некогда научился у Филона из Лариссы и владение которым считал одним из непременных условий успешной деятельности судебного защитника. Публика восхищалась его искусством, как восхищалась талантливым гистрионом или гладиатором, умеющим ловко наносить удары и не менее ловко увертываться от них.

Из речей, произнесенных в годы, отделявшие претуру Цицерона от его консулата, нам известны еще две — «В защиту Гая Орхивия» и «В защиту Квинта Муция Орестина». Первая (произнесенная, по-видимому, в 65 году) была чем-то вроде жеста солидарности по отношению к бывшему коллеге, который в предшествующем году отправлял обязанности претора совместно с Цицероном. Не исключено, что он помог Цицерону в процессе Фавста Суллы. Теперь Гая Орхивия обвиняли в мздоимстве; Цицерон добился его оправдания и тем навсегда снискал его признательность. Об Орхивии нам известно немного, но нет сомнения, что «друзей», на которых можно рассчитывать, у Цицерона было немало. Их голоса на предстоящих выборах — еще один шаг, приближавший его к вожделенному консульству. Гай Орхивий и его «друзья» упоминаются в «Кратком наставлении», которое мы цитировали ранее. Имя Орхивия фигурирует там наряду с именами трех других лиц — Квинта Галлия, Гая Корнелия, Гая Фундания, которые, как пишет Квинт, также обратились к Цицерону в трудную минуту и «доверили ему защиту своих интересов».