Чтение онлайн

Не веря, что в ноге уже нет нестерпимой сверлящей боли, Алеша тихонько переложил ее на другое место. Больно, однако совсем не так, как прежде.

Недалеко от постели, купаясь в солнечных лучах, на лавке весело мурлыкал Франтик. Отношения Алеши и Франтика за последнее время стали особенно дружескими. Напившись молока и отлежавшись на горячей печи, Франтик спрыгивал на пол и, потягиваясь, мягко шел к Алеше, осторожно залезал под шубу, теплым клубком прижимался к животу больного и заводил одному ему известную песенку. Слушая эту песенку и ощущая у тела теплый живой комок, Алеша успокаивался и засыпал.

Пришло время — и Алеша поднялся с постели, в первый раз ступил на пальцы больной ноги и несмело шагнул к лавке. На лице бабушки мелькнула улыбка. Он подошел к старушке, уткнулся лицом в ее сарафан и заплакал. Заплакала от радости и бабушка. Теперь Алеше не будут резать ногу; он станет здоровым и будет таким же работником, как другие.

Однако радость оказалась преждевременной. Нога продолжала болеть, появившаяся на верхней части ступни большая рана не заживала.

Исцелить Алешу взялась Журавлиха. Осмотрев ногу, она долго гримасничала, произносила непонятные слова, упоминала какой-то Буян-остров, потом напускалась то с угрозами, то с уговорами на домового и наконец многозначительно произнесла:

— Сразу видно, матушка Елена, отчего болезнь-то. С сглазу! Да, да с сглазу…

Журавлиха сделала непроницаемое лицо и, склонив голову набок, торжествующе посмотрела на присутствующих.

— Да что ты, Нефедовна? — испугалась Елена. — Кто же это мог его сглазить-то?

— Известно кто, чтоб ему, окаянному, сквозь землю провалиться, — затараторила Журавлиха. — Да ладно, мы ведь тоже не лыком шиты, перехитрим и его. Вот наговорю я, матушка, на угольке водичку, и кончено; помоешь ею несколько раз ногу — все как рукой снимет.

— Сделай милость, Нефедовна, помоги Алешеньке, а я уж в долгу не останусь.

— Что ты, что ты, матушка! Да ты не сумлевайся, — успокаивала Журавлиха. — Я всю душу вложу, а ему, ироду проклятому, непременно сделаю пусто. Пусть окаянный мне мутить будет, пусть как хочет стращает, а я все равно наговорю, да и не только водичку, а еще и холст!

Вооружившись длинной ниткой, Журавлиха смерила Алешин рост, бросила нитку в задний угол, помахала во все стороны руками и скороговоркой Произнесла:

— Домовой, домовой, на тебя уповаю, к тебе, дружок, прибегаю, играй, веселись, на нас не сердись. Тьфу, тьфу, чтобы твоим врагам ни дна, ни покрышки, а нашему больному ясным соколом летать. Сегодня, Еленушка, — повелительно добавила вслед за этим Журавлиха, — нитку не бери, пусть хозяин с ней балуется, а завтра отмерь два раза по четыре нитки выбеленного холста и пришли мне для наговора.

Смутно догадываясь, что ее обманывают, бабушка весь этот вечер громче обыкновенного вздыхала, часто подходила к постели и гладила Алешины волосы, крестилась, но потом тихонько, как бы украдкой от самой себя, снесла Журавлихе двенадцать аршин холста.

После длительного лечения, ничего не давшего, Журавлиха в один из своих визитов подозвала к себе бабушку и мать и таинственно объявила:

— Посмотрите-ка, родимые, а я то думаю, думаю: с чего бы так? Не заживает! А ведь у него, родимые мои, болезнь-то какая: волосатики!

От этих страшных, никому не понятных слов мать затрепетала и как-то сразу стала меньше. Долго немигающим взглядом смотрела она на Журавлиху, потом тихо повернулась и, шатаясь, пошла к лавке.

— Да как же так, Нефедовна? Ты же говорила нам, что сглаз, а теперь волосатики?.. — изменившись в лице, с тоской спросила бабушка.

— Ах, матушка, матушка, — качая головой, с упреком ответила Журавлиха, — а сейчас-то я что говорю: с сглазу, и есть с сглазу! Да он, ирод, как сглазил-то, не просто ведь, а па полосатики!..

Поджав губы, Журавлиха закрыла глаза, — повертела указательными пальцами один около другого и начала разводить и сближать руки.

— На холст! — выкрикнула она, едва заметно приоткрывая правый глаз. — Пальцы прошли мимо… — На хлеб! — пальцы снова прошли мимо. — На масло! — Пальцы сошлись. — На муку! — Пальцы снова сошлись. — На горох! — И опять пальцы сошлись.

— Вот, милые, теперь-то уже как есть все понятно. Все, все до крошечки. А я-то думала, думала… Ах ты, антихрист, чтоб тебя нелегкая заломала… Ну, погоди же, — погрозила она кому-то большим костлявым кулаком и тут же добавила: — Завтра, Еленушка, принеси-ка мне ведро муки, решето гороха и чашку масла. Да ты не сумлевайся, милая; сама видишь, не для себя прошу, а для наговора.

Кроме прямых взяток. Журавлиха ежедневно приходила попить чайку. Ее угощали, как дорогую гостью, и, прощаясь, совали в карманы пестрой жакетки последний кусочек сахара.

Прошло еще три недели, а рана не заживала, нога болела по-прежнему.

Журавлиха, казалось, была вне себя. В один из «визитов», после долгого кривлянья с повизгиваниями и подвываниями, она упала в «обморок» и с пеною у рта стала кататься по полу. А когда пришла в «чувство», под строгим секретом объявила:

— Вот сейчас, милые, когда я до корня разгадала эту болезнь и узнала, как ее нужно лечить, нечистый так раскуражился, так рассердился, что чуть не замучил меня до смерти.

Теперь ей понадобились живая курица, яйца, картошка и для отвода глаз — ладанка.

Так продолжалось «лечение», пока с сезонных работ не приехал дедушка Иван. Когда ему все рассказали, он гневно взглянул на бабушку, назвал ее простофилей, а появившуюся на пороге Журавлиху выставил вон:

— Опять явилась, вымогательница! Чертова кукла! Убирайся, пока я тебе ребра не поломал!..

— Вот как! — завизжала Журавлиха. — Я вымогательщица? Я чертова кукла? Да знаешь ли ты, балда горелая, что я собственную душеньку черту закладываю чтобы твоего внука на ноги поставить, а ты вместо спасибо еще меня и лаешь? Ну, погоди!