Чистильщик
Шрифт:
– Мам, я мог бы поступить в университет, если мне разрешат, конечно, – я ведь слишком молод. Мог выучиться, но ты представь – я среди студентов, которые старше меня на несколько лет! Все смотрят на меня как на диковинку, пальцем показывают. Издеваются. Хихикают. А я могу и не позволить хихикать… попаду в неприятности. Мне оно надо? Я все равно выучусь в университете, через два года окончу школу – и пойду в университет! Со сверстниками, нормально! Как все! Не высовываясь! Разве я не прав? А так – хлопоты, чтобы мне разрешили сдавать досрочно, суета, лезть людям в глаза… И ради чего? Ради того, чтобы я ходил в университете малолетним изгоем?
Мама задумалась, кивнула:
– Прав. Действительно, куда торопиться? Ты и так уже впереди всех. Успеешь. А то и студенческой жизни-то не увидишь… и так у тебя нет жизни никакой! Одни тренировки, занятия да кружок вот теперь! Юля… эта!
Мама поджала губы, и я вдруг с горечью увидел – как она постарела! Боль. Нескончаемая боль в глазах!
Мама никогда мне об этом не говорила, но я видел, как она буквально горстями глотала таблетки, и чувствовал ее боль. Боль в перебитых костях, в вывернутых суставах, в отбитых внутренностях.
Твари! Я их все равно когда-нибудь найду! Найду! И почищу мир!
Жизнь моя бежала по накатанному пути. Шло время, затянулось тиной и мое «героическое» приключение во дворе, и только иногда я чувствовал ненавидящий взгляд из окна квартиры возле третьего подъезда – то ли это была мать одного из тех, кто благодаря мне ушел на зону, то ли его девушка, сестра – не знаю. Да и знать не хочу. Видел очертания фигуры в грязном окне да однажды слышал шипучие проклятия в свой адрес, в спину – когда шел по коридору суда.
Меня вызвали в суд в качестве потерпевшего месяца через два после того, как шпану закрыли в изоляторе. Суд был недолгим, очень недолгим – я даже удивился, ждал, что из-за количества обвиняемых дело затянется. Неделю мне пришлось каждый день ходить в районный суд, как в школу, в сопровождении моего веселого, бодрого адвоката.
Приговор был вынесен не самый мягкий, но и не совсем так уж жестокий – раздали по два-три года за групповую «хулиганку» (реальных сроков), самый же главный персонаж получил пять лет.
На суде он выглядел плохо – худой, с ввалившимися щеками, запавшими глазами, с перемятой, как из пластилина, физиономией. Парню сильно досталось, но я его не жалел. Он хотел искалечить беззащитного пацана, но нарвался на волка. Так кто же в этом виноват? Разве я?
Прошло больше полугода, прежде чем я снова вышел на Чистку. Кончилась зима, мне было уже пятнадцать лет. Наверное – пятнадцать лет. Моим днем рождения записали тот день, когда меня нашли на обочине дороги. То есть фактически мне было не пятнадцать, а около шестнадцати лет.
Около! Смешно… Что значат лишние полгода-год? Какая разница, пятнадцать мне или шестнадцать? Если врачи определили мой биологический возраст в двадцать лет?
Вообще-то все это условно. Вот, например, у девушек – мои сверстницы по большей части выглядели так, будто им не пятнадцать-шестнадцать лет, а все двадцать пять! Половозрелые особи. Но отношение к ним – как к детям. И какие они, к черту, дети, когда лифчики трещат, юбки рвутся по швам, распираемые тугими бедрами, а мужики на улицах головы едва не сворачивают, провожая взглядом… пока не глянут в лицо. (Статья! Малолетка! Боже упаси! Дадут столько, сколько она весит!) А если ее еще накрасить? Да никто не отличит от двадцатилетней!
Так, может, и надо относиться как к двадцатилетней, чего с ней сюсюкать? Ввести два возраста – биологический и календарный, а соответственно им и…
В общем – чушь всякая. Маме высказал свои мысли – она долго хохотала, утирая глаза, а потом с оттенком горечи сказала, что ей сейчас точно две тысячи лет. По крайней мере так она себя ощущает. Древней забальзамированной мумией.
Нет, я и сейчас думаю, что насчет биологического возраста – это правильная идея. Ввести понятие биологического возраста, и судить тогда можно будет, ориентируясь не по календарному возрасту, а по реальному, по реальным деяниям преступника. Почему зверенышам-малолеткам снисхождение? С какой стати? Они-то как раз самые жестокие, самые беспредельные в мире криминала!
В первый же мой после долгого перерыва выход на Чистку я нарвался на малолетних негодяев. Лет по 14–15. И, как всегда, – главным у них был «зеленый». Тогда, после этого случая, я и стал называть их Тварями. Тварь. Или Бес.
Это был весенний апрельский вечер – конец апреля, тепло, ясно, уже сухо, но до летней жары далеко. Я знал, где начну свою первую Чистку – заранее подготовился, осмотрел место, пути отступления, место закладки одежды, грима – я их уложил в непроницаемый резиновый мешок, который купил на барахолке, и спрятал в колодце теплотрассы, сделав все, чтобы его не нашли бродяги. Пришлось прикапывать мусором довольно подозрительного вида, но оно стоило того. Парик, тени, тонирующая пудра – все, что нужно для того, чтобы изменить лицо. И одежда – я потом часто пользовался подобной одеждой – изображать старика проще, чем натягивать на себя мини-юбку для привлечения молодых отморозков.
Кстати сказать, так и не решился попробовать женский образ – вся моя сущность бунтовала, когда я представлял себя в роли девицы. Даже на сцене я отказывался изображать женщин – если не считать Бабу-Ягу, но она вообще-то не женщина, а суть Лесной Дух.
«Батожок» взял мамин – старый, я ей купил новый, а этот вроде как вынес в мусор, выкинул. Мол, совсем уже сделался старый и неприличный.
Глупость, конечно, какая разница, старый или новый, кто его рассматривает? Но мама не спорила. Тем более что купил я его на мои, заработанные деньги – мне дали премию, аж двести рублей.
Огромные деньги! У меня никогда не было таких денег. Вернее, не премию, а приз – от руководства ГУВД, за победу на городском чемпионате. Вручал Петрович, дал расписаться в какой-то ведомости и, одобрительно похлопав меня по плечу, прогудел: «Это только начало! Если не бросишь, если будешь идти так же бодро – и деньги будут, и новая квартира – все будет! Держись меня, и не пропадешь!»
Эх, Петрович, Петрович… лучше бы ты держался меня…
А тогда – я был счастлив. Все впереди, все меня любят (кроме «зеленых»!), жизнь прекрасна и удивительна. И я не помышлял себя вне бокса, вне спорта, вне этой атмосферы зала, наполненной звонкими ударами, энергией тренированных тел и запахом пота. И разве может быть моя жизнь другой, не такой, как эта?