Чётки
Шрифт:
Поначалу, как обычно, все восприняли это известие как очередную «утку» от Кары. Однако, очень скоро мы не только поверили, но и своими глазами увидели худенькую русоволосую девушку со светлой (я бы даже сказал «белой, как лист бумаги») кожей и бледным лицом. Более того, она входила и выходила из той самой квартиры. где проживал мой друг. Это было настолько невероятно, что я даже чуть было, не решился подойти к гостье и расспросить её лично. Однако, в последний момент, воспитание и чувство благоразумия возобладали, и мне оставалось только протирать глаза руками, чтобы удостовериться в том, что всё мною видимое происходит не во сне.
История умалчивает детали этого знакомства. Известно лишь, что звали её Лена и что, поверив Кахрамону, она, вопреки воле своих родителей, приехала из самой глубинки России в неизвестную ей страну.
Да, несмотря на провозглашаемую по телевизору дружбу народов, несмотря на то, что номинально их объединяла одна и та же страна под названием СССР, очень скоро ей суждено будет убедиться, что она попала в совершенно иную страну. С другим укладом, с другим менталитетом, с совершенно иным образом жизни. То есть, страна, вроде бы, та же, но среда совершенно чужая.
Возможно, этот контраст не так ярко бы бросился ей в глаза, попади она в другую, не столь патриархальную семью. Но шаг был сделан, и оставалось только надеяться на чудо.
Чуда, однако, не произошло…
Его и не могло произойти, поскольку при всей своей внешней схожести (оба красивые, оба мечтатели, оба примерно одного уровня образования, и т. д.), это были люди из совершенно разных миров. Она, непосредственная как сама природа и воспитанная в русской сельской глубинке, привыкшая к широким полям и бескрайним просторам. И он: воспитанный в самых жёстких ортодоксальных традициях, где безраздельное верховенство мужчины как главы семьи и хозяина дома – не подлежащая обсуждению аксиома.
С первых дней было ясно, что ни о какой совместной жизни речи и быть не может. Не менее удивляло другое: как его родители дали добро? Неужели они надеялись, что молодая невестка сходу впитает в себя такой огромный и чуждый ей пласт культуры и приноровится к новым условиям жизни? На что они рассчитывали?
Оставалось только со страхом ждать неизбежной развязки.
И она наступила.
Об этом мне потом расскажет Ринат, который также жил в нашем подъезде, но этажом выше.
Однажды, когда он, как обычно, спускался по лестнице, дверь на первом этаже распахнулась, откуда выскочила Лена. Вся пунцовая, она машинально ринулась было наверх, но, столкнувшись лицом к лицу с Ринатом, остановилась как вкопанная, опустив голову вниз.
– Что случилось, Лена? – участливо осведомился мой товарищ.
Девушка не шелохнувшись, продолжала стоять с низко опущенной головой. Было видно, что она еле сдерживает, готовые вырваться наружу, эмоции и желает только одного: чтобы поскорее Ринат продолжил свой путь. Это насторожило приятеля:
– Лен, может быть, тебя кто обидел?
И тут её прорвало. Это было последней каплей. Сначала она как-то странно завыла, словно сирена, а потом этот крик души перешёл в рыдания. Опустив свою белокурую головушку на плечо Рината, и уже не стесняясь, она стала изливать ему своё горе, как самому близкому человеку на этой грешной земле. Впервые за весь месяц, что прошёл с момента её прибытия, она ощутила реальную заботу. И кто справлялся? Совершенно чуждый ей человек.
– Сил моих больше не осталось, Ринатушка! – запричитала несчастная невеста, словно бедная пташечка, заколотившись у него на груди. – Боже, мой! Ну, сколько ж, это можно?! Только и слышишь кругом: «Урус – джяляб! Урус – джяляб!» («Русская – проститутка!» /Г. С./) Нет, всё, хватит!!! Я этого больше не вы-не-су!!! Я на себя руки наложу! Господи! Прости меня!
– Что ты, что ты, Леночка! – не на шутку испугался мой приятель, неуверенно поглаживая её по спине и одновременно чувствуя, как где-то глубоко внутри поднимается незнакомое ему доселе чувство. В тот момент он ещё не мог объяснить себе – откуда оно возникло. Это странное чувство сострадания, когда чужое горе становится своим, до боли проникая в самое сердце и разрывая его пополам.
– Ты только успокойся: тебя здесь никто не даст в обиду! Ты слышишь меня: никто! – уверенно заверил её Ринат, поражаясь своим же собственным словам, которые, казалось, говорил не сам он, а кто-то сидящий внутри него.
В эту минуту он готов был говорить любые слова, только чтобы она хотя бы на некоторое время успокоилась. И в самом деле, стало невыносимо жалко эту несчастную девушку, которая, почему-то, напомнила ему сошедшую с картины Васнецова Алёнушку. В следующую секунду, Ринат почувствовал, как девушка притихла, оставаясь, однако, по-прежнему в его тёплых объятиях, которые так напоминали ей родной дом и стареющих родителей, оставшихся где-то далеко-далеко…
А вечером в квартире «многодетных» состоялся серьёзный разговор, который окончательно расставил точки над «i».
На следующий день Лена так же внезапно исчезла, как и появилась. Соседи тихо пошушукались между собой, деликатно избегая подробностей, и вскоре жизнь двора вновь вошла в свою привычную колею.
И только горький осадок, словно шлейф, тянется с той поры, преследуя меня и не давая покоя. Кто виноват? И есть ли тут, вообще, виновные? Вроде бы и никто. Судьба распорядилась. А её понять – совсем не просто…
Бусинка десятая – Поединок
Каждый из нас прекрасно помнит из своего детства, что ребята двора, как правило, всегда делились на определённые возрастные категории, которые никогда практически не смешивалась между собой. Естественно, к старшим товарищам младшие автоматически относились с должным пиететом. Хотя, если хорошенько подумать, исключения, всё же, имелись…
Так уж вышло, что однажды в пылу ругани, молодой Саша не удержался и… послал старшего Шаву. Да ещё как послал:
– Да пошёл ты на х#й, пидарас!
Во – как…
Наступила мёртвая тишина. За «базар» необходимо отвечать. Саша, понял, что ляпнул лишнее, но отступать, а тем более, извиняться было бы ещё глупее, а потому он мужественно старался сохранять внешнее хладнокровие.
– Что!? – опешив от такой борзости, подскочил к наглецу Шава. Его глазки превратились в две узкие щёлки, зубы заскрежетали, а сам он весь напрягся и сжался как пружина, готовая вот-вот распрямиться от переполнявшей его злости. – Кто «пидарас»?!