Чародей
Шрифт:
— Мария Алексеевна, — спрашивал Ваня, — вы верите, что я колдун?
— Верю, — хитро кивала она.
— А родители не верят.
— Небось говорят: «Болтун ты, а не колдун»?
— Значит, вы тоже не верите?
— У нас была колдунья-молодка в деревне. Под Калугой. Я сама видела, как она из бани в небо полетела. Мы ее с девками выследили. И за ней гонялись впотьмах. А она от нас тикала, уже по земле, в чем мать родила…
— Интересно, какое для этого слово надо знать? — задумчиво сказал Ваня.
— Чего ты?
— Чтобы полететь в небо… А если за мной будут гнаться, вы меня спрячете?
— Спрятаю. Так запрятаю, что сама не отыскаю. — Седой вихор выбивался из-под платка.
Почему-то он Марии Алексеевне не верил. Думал, обманет, испугается, и он ее пытал, забыв о чудесном.
— А если я против власти?
— А че мне власти? Вон председатель у нас взяточник тот еще. — Но вихор ее был по-прежнему простонародно лукав, как ухмылка кота, слизавшего со стола сметану.
— А вдруг вы испугаетесь?
— Кого? — показное удивление.
— Да тех, кто будет меня искать. И покажете им, где я сижу.
— Укажу? Вот те раз! Спросят, я им: не видала такого… Не видала, убег он… — И она лукаво развела руками.
Она показала ему обе пятерни, вроде умыла руки.
Пальцы ее были грубо-розовые, точно обожженные, в мглистых земляных мозолях.
Нет, она выдаст. Предаст, если будет надо.
Но Ване каждым ударом детского сердца дороги были эти ее пальцы, роща легкая и прелестная дорога, дорог пестрый сладкий закат, неразрывно и сложно смешанный с запахом навоза. И он, не в силах сдержаться, выдохнул свободно:
— Рамэламурамудва! — не отрывая взгляда от ее пальцев.
— Ты чо матюгаешься? — заметила старуха строго. — Матери скажу.
В тот же день перевелись тараканы. Мария Алексеевна шастала по кухне, подозрительно глядя то на стены, то на грубые подушечки пальцев, но давить было некого. Тараканы оставили ее дом. Толстой со стены одобрительно жмурился.
Так Иван сделал первое доброе чудо.
Откуда берется детская страсть к бродяжничеству? Какая сила гнала за ворота домашних розовощеких пупсов, сбивая их в армию, в целеустремленный ртутный поток, ставший известным в истории как «крестовый поход детей»? Не та ли загадочная сила пробежалась по Ване сквозняком, коснулась лба, взбила темные вихры, дала легонький подзатыльник? И захотелось в дорогу.
Конец августа, через несколько дней будет Москва и в первый раз школа. Папа повел его в большой, темно-синий бор за железной дорогой. Отец ступал между сосен прощально, зачарованно, с прищуром лесовика, вынужденного горожанина, ребенок плелся нехотя, и кто-то шепнул ему: пора, начинай…
— Я хочу домой. Можно?
— А ты помнишь, как идти? — спросил отец, одурманенный сосновым полусветом.
— Помню, честно!
— Ну, иди…
— А можно мне пойти путешествовать?
— Иди, иди, иди…
Магия дороги, которая овладела Ваней, на короткое время усыпила папину бдительность.
Быстро, как можно быстрее, Ваня покидал пределы соснового царства.
Обогнул мусорную свалку с ржавым остовом «Жигуленка». Переждав, пока отгремит товарняк, своим палевым оттенком и унылым скрежетом символизировавший осень, мальчик пересек железнодорожное полотно. Когда он переходил рельсы, из леса донесся пробудившийся взрывчатый голос: «Ваня! Ау!» Вправо, вслед за «железкой», уходила улица. Простая, земляная, с лужами и колдобинами, беззвучно зовущая в долгие странствия.
Мальчик пошел по этой дороге, понимая, что главное — оторваться на возможно большее расстояние. Не сказать, что он беспокоился о пропитании и крове. План был прост: ходить по дорогам и выискивать банду, выдергивать по ребенку, заманивать к себе в компаньоны. Вместе они точно не пропадут!
Дорога вильнула влево. Иван шел упрямо, иногда вытирая сапожки о придорожную траву, веря, что встретит нужных ребят.
— Ой, куда такой собрался? Ты чейный? — удивилась возле голубенькой калитки полная женщина, собиравшая терновник, сердобольно раззявив черный от сока рот. — Хочешь ягодку?
Он воспринял это предложение как первый знак благоволения судьбы. «Не успел пойти, уже кормят», — рассудил мальчик.
Она ссыпала горстку черных ягод в подставленные ковшом ладошки.
— Путешествую, — честно признался Ваня.
— Ой, кто же тебя, дитенка, отпустил…
— Папа. А у вас нет детей? Я бы их с собой взял.
— Сынок мой взрослый. В Афганистане служит. Слышал про Афган? Ой, клоп вонючка попался, — и женщина принялась отплевываться черной слюной и вытирать рот о рукав куртки защитного цвета.
Мальчик уходил дальше.
Встретил троих. На перекрестке. Двое ребят его возраста и один постарше. Они словно ждали тут.
Обменялись именами.
— А я иду путешествовать. Пойдемте со мной.
— Ты что, дурак? — спросил старший, двое мелких настороженно молчали.
— Будем ходить, станем армией… Потом победим. И все будут хорошо жить. Мы соберем вилы и косы…
— Иди отсюда, — мальчишка толкнул Ваню в грудь. — Проваливай! У! — и он замахнулся кулаком.
— Мне плутать — мамка заругает, — меланхолично заметил один из малышей.
— А я буду путешествовать! Всегда! Я все равно приду к своей цели! — поклялся Ваня.
Он быстро от них уходил, вслед летели грязные сырые камешки. Он оглянулся, злобно присвистнул, гневно щелкнул зубами. Дальнейших их судеб он не знал.
Ваня по-прежнему шел одиноко. В тот момент, когда он попытался восстановить пройденный путь и хотя бы мысленно вернуться назад, к ужасу своему понял, что не знает обратной дороги.