Чтение онлайн

Вот один, истошно крича, с выпученными глазами, красными от лопнувших капилляров, начинает выжимать спусковой крючок… А курок-то на пистолете не взведён. А в этой конструкции вручную его взводят.

Хватаю фарфоровый кувшин и кидаю в голову одного бандита. Фарфоровый!!! Да вся моя амуниция с оружием — ценой, как одна ручка такого кувшина. Расписной да с завитушками, аж жалко. Ну и хрен с ним! Главное, что один из нападающих «выключен». Он пошатнулся и выпустил из рук пистолет.

Тут же ногой я подбиваю ножку у стула, на котором сидит Пётр. Царь заваливается на спину.

— Бах! — звучит выстрел.

А вот и мимо… Пётр Алексеевич всё ещё лежит на полу. Пуля-то верна была, да только царственного мальца на этой траектории уже нет. А вот стул государя освободился. Подхватываю стул и со всей мочи, бью им стрелявшего.

Тут же бью по коленной чашечке другого, которому прилетело в голову фарфоровым кувшином. Кулаком в челюсть… Раз! Один отключился. В это же время первый, кто опомнился кроме меня, Ромодановский, осколком от фарфоровой вазы убивает стрелявшего в царя убийцу, повредив сонную артерию убийцы. Ну, Григорий Григорьевич, удивил! Толстый, но оказался быстрым и на ум и на принятие решения и на действие.

Но это меня он удивил. А вот мои действия наверняка удивили всех остальных. Матвеев… тот успел подойти к лежащему в нокауте бандиту, вытащил из сапога нож и приставил к горлу не подающего признаков жизни сумасшедшего.

— Боярин… оставить его потребно, спрашивать с кого будем за покушение? — поспешил я остановить Матвеева.

Но он лишь на секунду поднял на меня глаза, а после повторил замах.

— Пусть ведает каждый, что будет с теми, кто на государя нашего покушаться станет! — с этими словами Матвеев хладнокровно перерезал горло бандиту.

Я не стал скрывать свои эмоции, и, будто бы говоря: «Я знаю, зачем ты это сделал», — посмотрел на Матвеева. Уверен, что он правильно расценил мой взгляд.

И что это было? Не верю я, что Артамон Сергеевич Матвеев захотел извести Петра Алексеевича. И если бы в пистолете, в том, который выстрелил и попал в стол, не оказалось пороха, то я мог бы подумать, что всё это подстава.

Но вот иной пистолет выстрелил. Если бы я не ударил по ножке стула и Пётр Алексеевич не завалился бы, то весьма вероятно, что он уже лежал бы с пробитой головой. Тогда каков был сюжет игры Матвеева?

Это я обязательно узнаю, но теперь считаю, что имею право сказать:

— Петру Алексеевичу потребна добрая охрана. Почему рынды дворцовые не с государем? — спрашивал я резко и уверенно — так, будто имею право спросить.

Да, сословность стоило бы всё же соблюсти. Но, сука, только что из-за халатности бояр чуть не убили Петра Алексеевича. А ещё я злился на себя — за то, что делал выбор и проявил сомнение. Я, служивый человек, поставил под сомнение, кого мне защищать и что делать?

— Подберу до Петра Алексеевича добрых рынд, — сказал Григорий Григорьевич Ромодановский.

И я был рад, что эти слова прозвучали именно от него. В реальности именно Ромодановский был той мощной опорой и поддержкой для Петра Алексеевича, в которой нуждался молодой царь. Когда Пётр Великий отбывал на войну или по каким другим делам, что случалось очень часто, именно Ромодановского он оставлял «на царстве». Сам император называл Ромодановского «мой государь». Так что у меня не было никаких поводов сомневаться в верности и честности Ромодановского.

Почти не сомневался и в отношении Матвеева. Но вот чего я не знаю, так это как мог бы повести себя боярин Артамон Сергеевич Матвеев, если бы он дожил до царствования Петра. Ведь Матвеева убили как раз-таки во время стрелецкого бунта.

— Государь! — выкрикнул я, когда увидел, что происходит с Петром Алексеевичем.

Тот корчился на полу, дрожал, а из его рта шла пена. Нет, не зашибся государь и не ранен — это приступ эпилепсии.

— Быстро откройте окна и двери! — начал выкрикивать я, переворачивая Петра на бок, чтобы он не захлебнулся. — Дайте подушку! Боярин, дай нож!

Но тот всё так же стоял с окровавленным ножом в руках, смотрел на Петра, явно растерявшись. Ромодановский, грузный и большой мужик, метался по комнате, отворяя окна и двери.

— Нож, боярин! — повторил я своё требование.

Матвеев неохотно передал мне нож. Я отрезал от своего кафтана кусок ткани и запихнул её в рот Петру. Он уже прокусил губу, и пена была с алым оттенком. Так можно и язык прокусить, а в этом времени лучше таких травм не допускать.

Я придерживал царя, пока у него не закончились конвульсии.

— А государь Пётр Алексеевич-то хвор! — констатировал Матвеев.

— Юлий Цезарь, Александр Македонский, Аристотель, Агата Кристи…

— Кто? — с недоумением спросил Языков.

— Все эти великие люди страдали от падучей болезни. Кто-то называл сию хворь божественным даром. Перед нами же величайший государь России, — сказал я, высовывая изо рта Петра Алексеевича кусок своего кафтана.

Он смотрел на нас осоловелыми глазами, явно не понимая, что с ним произошло.

— Агата Кристи… не слыхал, — задумчиво говорил Языков.

Всё не отпускала его эта писательница из будущего. А мне нужно быть всё-таки осмотрительнее и почаще думать, что, как и кому говорить. Но то бой, то приступ — ситуация явно стрессовая, так и вырвалось.

— В любом разе о сём следует молчать! — строго сказал Матвеев.

Причём в этот момент он смотрел прямо мне в глаза.

— А говорить о том, что на государя странным образом напали двое убивцев. У одного из них пистоли были не заряжены, у другого заряжен был токмо один пистоль. И тот выстрелил, — посматривая на Петра Алексеевича, сказал я.

Да, я уже начинал подозревать Артамона Сергеевича Матвеева. В голове не укладывалось, что он хотел убить царя, но вот то, что он был замешан в этих событиях — точно.