Бунт растений

Именно тогда, когда я начинаю этот рассказ об ужасе, обрушившемся на мир и людей, его населяющих, я лучше всего осознаю невозможность когда-либо полностью описать этот ужас. Именно тогда, когда я начинаю этот рассказ о роке, угрожавшем всей нашей расе, я лучше всего понимаю, как мало наша раса сама по себе была способна противостоять этому року. Во всей этой истории нет той драматической последовательности угроз, ни нападений и парирований, что можно было бы ожидать в подобной эпопее о борьбе видов. Скорее, сейчас всё произошедшее кажется не более чем слепым столкновением исполинских сил, в котором нет акцента ни на чём, кроме незначительности и беспомощности тех, кто стал окончательным победителем.

И только потому, что я, Эдвард Харли, видел столько же проявлений этого кошмара, сколько видел любой другой человек, я взял на себя смелость написать этот отчет. Два года назад, когда появились первые сообщения о том, чему суждено было разрушить наш мир, я работал главным морфологом кафедры ботаники Филадельфийского Университета. В то время, конечно, никто не задумывался о реальном значении и особой важности этих сообщений. Даже я, тот кто благодаря избранной мною науке мог понять их уникальность лучше, чем большинство людей, конечно, не думал о какой-либо опасности, связанной с ними.

Эти первые вестники приближающейся гибели появились по большей части в виде неприметных заметок, опубликованных в филадельфийских и прочих газетах в начале мая. Они состояли из сообщений нескольких садоводов и фермеров из деревни Хартвилл, расположенной в центральной части Пенсильванских гор, повествующих о странном поведении ранних посадок. Они сообщали, что семена бесчисленных сортов растений, фруктов и овощей, посаженные незадолго до этого, разрослись за это время с поразительной быстротой, дав всходы, в обычных условиях не появившиеся бы и через месяц. Это, хотя и выглядело достаточно необычно, однако не было самой поразительной особенностью тех отчетов. Им оказался тот факт, что у этих феноменальных побегов и сеянцев практически не было корней, и хотя стебли и побеги продолжали интенсивно развиваться, они не проявляли ни малейшего желания к корнеобразованию.

Это, безусловно, было достаточно удивительным явлением, учитывая то, что территория распространения явления вокруг Хартвилла занимала несколько десятков квадратных миль, и оно стало еще более удивительным из-за того, что в течение следующих нескольких дней аналогичные сообщения начали поступать от аграриев с половины восточной части Соединенных Штатов. Они описывали феноменальный рост саженцев и в точности такое же отсутствие корней. К концу недели о подобном сообщили также из Англии и Калифорнии, из Швеции и Австралии, и крупные информационные агентства начали осознавать, что ситуация, независимо от ее причины, носит всемирный характер. И хотя огромные массы городских жителей, чьи знания и интерес ко всему сельскому были весьма незначительны, не проявили особого интереса к этому вопросу, жители фермерских хозяйств и пригородов, а также ботаники уделили ему большое внимание и принялись активно обсуждать его.

Ибо к тому времени ситуация, по правде говоря, стала просто поразительной. Сообщалось не только о том, что продолжался удивительный и неестественный рост побегов без корней, но и о том, что вместо того, чтобы развить листья, как следовало бы, их ускоренный рост приводил только к появлению странных гибких усиков, в то время как растения всех видов, казалось, имели очень сильную тенденцию распространяться, расти горизонтально, а не вертикально. И, что еще более удивительно, уже растущие растения, кустарники и даже маленькие деревца, казалось, оказались подвержены тому же явлению: их корни медленно отмирали, постепенно исчезая, их рост многократно ускорялся, а их листья уступали место странным усикам, выраставшим из стволов и ветвей. Такой весны люди еще не видели, и кульминационный момент наступил примерно через десять дней после первых сообщений, когда из наблюдений стало известно, что растения, лишенные корней, развили уникальную способность двигаться. Они начали очень медленно ползать по земле с помощью гибких стеблей и усиков.

Неудивительно, что эти более поздние сообщения не вызвали особого доверия ни у кого, кроме тех, кто был непосредственным свидетелем событий. Даже моя собственная реакция на них была такой же. И я выразил её доктору Герману Хольму, моему начальнику по кафедре ботаники в университете, в ответ на его упоминание о них.

– Растения теряют свои корни и начинают шевелиться! – усмехнулся я, когда однажды утром мы выходили из здания, а он заговорил о них. – Эта ваша современная пресса искажает правду всеми способами, стремясь изо всего сделать сенсацию.

– Но, мне кажется, в этом что-то есть, Харли, – тихо сказал Хольм. – Вчера и позавчера я был в поле, охотился за экземплярами собирал образцы Sarracenia purea для своей работы, и могу со всей ответственностью заявить, что вряд ли найдется хоть один вид, не переживший изменений – не потерявший частично или даже почти полностью свои корни. Среди мелких растений листья уступили место жестким полым усикам.

Я уставился на него.

– Вы же не хотите сказать, что все это правда? – спросил я его. – Что капуста и сельдерей лишаются корней и гуляют под ручку?

Он посмеялся, представив то, о чём я говорил, но тут же снова посерьезнел.

– Боюсь, это получает очень широкое распространение, – сказал он мне.

Затем, когда мы спускались по каменным ступеням, он наклонился к зарослям кустарника, окружавшим здание, и сорвал там маленький росток Cornus Stolonifera, или кизила.

– Посмотрите на это, – сказал он, показывая его мне. – Вы видите – корни почти исчезли, но растение выглядит вполне здоровым, и вместо листьев у него торчат усики.

Я с недоверием взял его, но, осмотрев, нахмурился от внезапно разыгравшегося во мне любопытства. Для опытного глаза ботаника это маленькое растение действительно представляло собой необычайное зрелище. Его корни должны были быть толстыми и волокнистыми, но они, очевидно, сморщились и засохли до такой степени, что от них осталось лишь несколько толстых корешков. Было очевидно, что в последнее время стебли сильно выросли, но вместо того, чтобы расти вертикально, они расползались во все стороны, как у некоторых плоских кустарников. Там, где должны были прорастать листья, виднелся ряд маленьких коричневых отростков, которые, как он и сказал, были полыми и необычайно прочными и гибкими, и, являясь продолжением стеблей, очевидно, заменяли растению листья, извлекая питательные вещества из воздуха.

Я завороженно рассматривал его, затем быстро наклонился, чтобы сорвать ещё одно, оказавшееся точно таким же. Я опустил взгляд и увидел на клумбе рядом с нами маленький экземпляр Rhamnus Cathartica, высотой в несколько дюймов, тоже распластанный по земле. Но когда я потянулся за ним, то вскрикнул от удивления, потому что у него корни превратились в один или два небольших выступа под основанием стебля, и вырывать его из почвы было не нужно, можно было просто поднять растение с земли. Затем, когда я рассматривал его, лежащего у меня на ладони в лучах солнечного света, произошло то, что, несмотря на неизмеримо более великие и ужасные события, пережитые мною с тех пор, до сих пор вызывает у меня отвращение. Стебли маленького растения зашевелились– зашевелились не от ветра, как мне на мгновение показалось, а как будто ожив. Они слепо, наощупь двигались по моей ладони к манжете, усики и стебельки медленно тянулись к ней!