Булгаков
Шрифт:
Ольга(услышав в дверях слова Беркова). Не бывает маленьких ролей, есть только маленькие актеры. А ты должен Немировичу руки целовать за то, что поставил именно тебя на эту замену.
Берков. А разве я не целую? Прежде всего ручки моей покровительницы и благодетельницы, милостиво нами правящей Ольги Бокшанской, первой и неповторимой дамы в конторе МХАТа. Целую.
Принимается целовать руки весьма этим довольной Ольги.
Елена. Ой, Пашка, ну ты и подлиза.
Берков. Как можно быть мелким подлизой, если собираешься стать великим актером.
Ольга. Чаю выпьешь?
Берков. Погода и в самом деле собачья. Выпью стаканчик на дорожку.
Ольга уходит за чаем. Елена идет в спальню к Булгакову, выходит с подносом, на котором лежат ампулы и шприцы, несет их на кухню. Берков ей помогает.
Я слышал, товарищ Фадеев лично навестил Михаила Афанасьевича. Это добрый знак.
Ольга. Сладкий пьешь?
Берков. Насколько возможно.
Елена. Какой такой знак?
Берков. Так ведь товарищ Фадеев, секретарь Союза советских писателей, без особого повода никого не навещает. Просто так, поболтать?
Елена. Так считаешь?
Ольга вносит чай.
Берков. Наверное, приходил по какому-то специальному заданию. Возможно, секретному.
Елена. Скорее всего, это и для него был секрет. Из того, что Миша рассказывал, речь шла главным образом о здоровье, о погоде, о Пушкине и о Мольере.
Берков. А это еще лучший знак!
Ольга. Прорицатель нашелся!
Елена. Что ты имеешь в виду?
Берков. Предположим, Елена Сергеевна, что сильные мира сего диаметрально изменяют свое мнение и желают известить об этом дипломатично и с тактом. Как они тогда поступают?
Ольга. Диаметрально? О чем ты?
Берков. А начинают они от общих разговоров о здоровье, о погоде, о культуре. Но важнее всего не то, о чем они говорят, но сам факт беседы, да к тому же — столь долгой. Вот например, совсем недавно мы вообще не хотели говорить с товарищем Гитлером или с товарищем Риббентропом. А сейчас, пожалуйста, поболтали с ними разок-другой, и теперь у нас четыре новых республики!
Ольга. Дипломатия.
Елена. Если бы! Хотелось бы верить!
Берков. А Булгаков ступил, можно сказать, на новый жизненный путь!
Елена. В каком смысле?
Берков. Всегда уверял, что способен писать только о роли русской интеллигенции. А теперь, пожалуйста, — взял себя в руки и сочинил пьесу о товарище Сталине.
Елена. Думаешь, это что-то изменит?
Берков. Все, Елена Сергеевна, абсолютно все. Рано или поздно мы поставим эту пьесу в нашем обожаемом Художественном театре. Она будет иметь большой успех, потому что пьесы Булгакова всегда шли с успехом, даже если были написаны с позиций, если можно так выразиться, в известной степени классово враждебных. А теперь позиция в высшей степени правильная. Так что — покажем класс, и будет касса.
Ольга. Пока что пьеса в репертуарный план не включена.
Берков. Еще включат! Включат! Верьте моей актерской интуиции. О других пьесах — ничего не скажу, не знаю, но эту — включат непременно! Причем, надолго! Мы об этом говорили сегодня с Михаилом Афанасьевичем. Несколько мелких поправок в тексте — и все станет на свои места!
Елена и Ольга понимающе смотрят друг на друга. За балконной дверью пробегает полуодетая женщина. Она исчезает настолько быстро, что не успеваешь разглядеть, что у нее на шее — коралловые бусы, красная ленточка или кровь. Ее видит только Берков.
Кто это там?
Ольга. Кто?
Берков. Ну… Кто-то прошел за окном.
Елена. Возможно. Это общий балкон.
Берков. Но она…
Ольга. Что?
Берков. Была какая-то странная…
Елена. Возможно, это жена Габриловича. Она кастрюли на балконе держит. Вчера кот сбросил крышку и весь суп сожрал.
Берков. Кот?
Елена. …Или человек. Может, голодный был и сожрал.
Ольга. Ты на репетицию не опоздаешь?
Берков. Странно все это.
Ольга. Что?
Берков. Не знаю. Устал я. Пойду, пожалуй.
Елена. Берков, изобрази перед уходом Немировича!
Ольга. Люся!
Елена. Оля, пусть он покажет, ну пожалуйста!
Ольга. Ничего святого!
Елена. По специальному пожеланию промерзшей сестры.
Ольга. Люся… Люся…
Берков перевоплощается во Владимира Ивановича Немировича-Данченко, восьмидесятилетнего теоретика МХАТа. Поглаживает себя по несуществующей бородке и произносит сквозь зубы измененным голосом текст.
Берков. «Первая заповедь театра: ничего не играть — не играть образ, не играть ситуацию, ни драматичную, ни комическую, не играть смех, плач — ничего не играть. Актер, который играет, вырабатывает штампы и теряет зерно. Актер, который не играет, зерна не утрачивает».