Без Веры...
Шрифт:
Да наверное, и я сейчас…
— Я закончил, Франц Иосифович, — сказал Струков, вставая с места и подходя к учителю так, чтобы ни в коем случае не поворачиваться ко мне.
— Я закончил, — почти тут же сообщаю я, сдавая листы и выходя в коридор вслед за ним…
… но успеваю увидеть только спину и услышать дробный топот ног.
— Однако… — произношу одними губами, — как он себя накрутил?
Мыртышок не трус, по крайней мере, не более других. Тогда что? Слишком резко я изменился, и слишком жестокой была расправа с Парахиным? Напугался?
— А-а, ладно! — выбросив из головы чужие проблемы, прошёл мимо бдительного швейцара во двор. От свежего воздуха меня едва не повело, так что по ступеням спускался медленно и чинно, наслаждаясь дуновениями свежего ветерка, охлаждающего мою разгорячённую физиономию.
— Ну как? — подлетел ко мне мальчишка-ровесник со смутно знакомой физиономией, — Сдал?
Пожимаю плечами, вот как ответить на такой вопрос? Да ответа ему и не нужно. Это один из тех учеников, что вместо подготовки к экзаменам или отдыха, вертятся зачем-то во дворе гимназии, и занимаются чёрт те какой ерундой, пытаясь из невнятных ответов, гримас и пожиманий плеч уже сдавших, составить стратегию поведения на экзамене.
В гимназическом дворе я немного задержался, хотя и без особого на то желания. Однако же новый «борзый» статус нужно подтверждать, чем я и занялся.
Рассказав любопытствующим о своих переживаниях, обмороке Федоры Ивановны и поведении Струкова, и выслушав в свою очередь несколько историй такого же рода, я покурил не взатяг одну папироску на семерых за дровяными сараями, слегка пришёл в себя и подсох, после чего не без облегчения отправился домой. Пока длился экзамен, я ещё держался, а сейчас как-то разом навалилась усталость и апатия, да напомнила о себе мигрень.
— Я дома! — сообщаю неведомо кому, прикрыв за собой входную дверь, и разуваюсь, едва найдя в себе силы расшнуровать полуботинки, а не стянуть их, зацепив подошву о подошву. Кинув портфель у себя в комнате, умылся в ванной, холодной водой смывая пот, уличную пыль и усталость. Помогло не слишком хорошо, но это лучше, чем ничего.
Никого из домашних в квартире не оказалось, и я этим ничуточку ни расстроен… Постоянно прислушиваясь, не начнёт ли открываться дверь, достал из тайника несколько Фросиных волос, найти которые не составило никакого труда. Служанка у нас неряшливая, и волосы её встречаются повсеместно, в том числе и в еде, как своеобразная пикантная приправа.
Проскользнув в комнатку к сёстрам, некоторое время потратил на то, чтобы сориентироваться, но поскольку мне нужны отнюдь не девичьи дневники и панталончики, искомое оказалось на письменном столе. Намотав пару Фросиных волосков на расческу Нины, открыл шкатулку с украшениями Любы, покопавшись там и оставив ещё один волосок.
Брать, разумеется, ничего не стал, но вещи слегка переставил — так, чтобы чувствовалась лёгкая дисгармония. Фрося, я знаю это точно, в вещах девочек копается, особое внимание уделяя украшениям и тем немногим вещам, оставшимся им от матери. Видел несколько раз невзначай, как служанка примеряет брошь, и как она вертится перед зеркалом, воткнув в пучок волос черепаховый гребень, который принадлежит нашей семье уж более двухсот лет.
Да и скандальчики на эту тему были, хотя мужскую часть семьи они почти не затронули. Так что…
— Ах да! — ещё один волосок оставляю в ящике письменного стола, где Люба хранит свой дневник, и один раскладываю на подушке Нины так, будто Фрося прилегла там.
Служанка у нас выраженная блонда, почти бесцветная и напоминающая физиономией постаревшего поросёнка с начавшими отвисать щеками. А мы, Пыжовы, костлявые и русые с выраженной рыжиной, так что Фросины волосы должны сыграть должным образом.
Диверсию свою я провернул с небольшим временным запасом. Фрося пришла буквально минут через пять, сухо поздоровавшись со мной и зачем-то пояснив, что ходила в бакалейную лавку, но зряшно.
«Пахнет москательной лавкой» — уверенно опознал я, но говорить ничего, разумеется, не стал.
Оставив на кухне покупки, служанка вышла во двор, и через несколько секунд я увидел её грузноватую фигуру, спешащую к укрытому кустами нужнику.
— Н-да… — засмеялся я тихо, — вот оно где, социальное расслоение!
Не то чтобы я не знал этого ранее, но такие вещи были настолько неинтересными и самоочевидными, что покоились на самом дне разархивированной памяти.
— Впрочем, чего это я, — кривая усмешка вновь продавила моё лицо, — в моей квартире тоже был клозет для прислуги и гостей.
Это, к слову, вернее всего говорит о претензиях «будущей госпожи Пыжовой» — знает, что называется, своё место… В кустах оно, в будочке под заросшей мхом подгнившей дранкой и щелями, в которые подглядывают мальчишки.
Папенька спит с ней, но допустить, чтобы эта самая задница, которую он мял пару часов назад, приземлилась на господский стульчак? Вот где кастовость общества и его расслоение! Сортирная!
Пока она не вернулась, быстро достал из тайника загодя припасённые пузырьки и буквально по одной-две капли капнул на несколько бумажек.
— Мне не надо, чтоб оно воняло… — закрываю пузырьки и прячу бумажки по укромным местам на кухне и в прихожей. Фрося ленива, и найти места с залежами позапрошлогодней пыли несложно, — мне надо слегка усилить запах москательной лавки в квартире!
Лак этот сохнет достаточно долго и изрядно вонюч, но бумага должна впитать большую его часть достаточно быстро. Судя по проведённым ранее опытам, полчаса-час достаточно стойкого запаха это даст, и мне этого вполне достаточно!
— Ополоснусь, — сообщаю вернувшейся служанке.
— Вот ещё, — тут же зазудела та, приняв измученный, уработаный вид, — не вздохнуть с вашими фанабериями! Нет бы как все люди, по субботам…
— Греть титан не надо, холодной водой пот смою, — сообщаю я, и та сразу, буквально на полуслове затыкается.