Чтение онлайн

Часов около двух Григорий Дмитриевич напомнил, что прямо из-за стола уезжает в деловую поездку, на Урал. Вскоре под домом раздался тирлинькающий автомобильный сигнал, и отец выскочил на улицу как был, в сорочке с закатанными по локоть рукавами. Саша вышел следом, якобы в туалет.

— Митрич, — услышал он в приоткрытое для вентиляции окно. — Валентина Олеговна сёдни моей звонила, пытала страшной пыткой: правда мы уехали или нет. Моя-то отпиралась, как партизан.

— Не проговорилась, нет?

— Не. Это точно. Я рядом сидел. Только, Митрич, если твоя, пока нас нету, опять приступится, моя же и сболтнуть может. Бабье дело такое, знаешь, языкастое.

— Вот что, Стасик, из гостиницы позвонишь ей, скажешь, что с меня магарыч, если будет язык за зубами держать. Для Вали мы с тобой уехали вчера, и точка.

После того Нового года Саша видел отца еще несколько раз. Веселый огонек вспыхивал, но не так ярко.

— Надо бы как-нибудь посидеть, а, сынок? — говорил отец торопливо и непременно добавлял: — Не сейчас. Дел по горло.

Сахар он гонял уже несколькими машинами, изредка — для контроля за водителями и поддержания деловых связей на местах — отправляясь на закупку лично. Начал строить дом, денег в кассе иногда не хватало, и Григорий Дмитриевич занимал под пятнадцать процентов в месяц у приятелей, тех самых, которые знавали его режиссером «Кирпичика» и лором Первой городской. Само собой, отдавал строго в срок. Что превратило его в кормильца многих бывших «кирпичников», располагавших свободной тысячей баксов и не умевших найти ей лучшего применения.

Весной того же года Григорий Дмитриевич решил купить джип. Попредставительней. Мог себе позволить. Присмотрел на авторынке свеженький «Хаммер» из Германии, с дополнительными опциями, без пробега по России. Заплатил продавцу полную сумму и забрал машину, но с условием, что покатается, присмотрится, — а через неделю, если машина ему не понравится, он ее вернет. Продавец, видимо, такое условие всерьез не воспринял — как и самого Григория Дмитриевича: все-таки внешне врач и театрал изменился несильно. А Григорий Дмитриевич покатался неделю и — надо же — пригнал «Хаммер» обратно. «Нет, — говорит. — Все-таки не мое. Не подходит. Забирай, как договаривались, назад, отдавай деньги». Продавец крутанул пальцем у виска, разнервничался и возвращать деньги отказался. Не кидаться же на него в драку. И Григорий Дмитриевич отправился к Данилу Валерьяновичу Палому, вору в законе, который присматривал за северо-западными районами Любореченска. Попросил рассудить его с нетвердым на слово продавцом.

Собрались в ресторане филармонии. Вор выслушал стороны, выпил-закусил и присудил продавцу «Хаммера» деньги вернуть, а машину забрать — согласно уговору. Тут подали десерт — а Григорий Дмитриевич сладкого не ел. Воодушевленный удачным для него исходом неприятного дела, решил подышать воздухом. Выходя из-за стола, бросил помрачневшему продавцу: «Какой же я был козел, что с тобой связался!» Ему казалось, так тоже можно — с грубоватой иронией и беззаботным смешком. Тут поднялся и вор в законе, остановил Григория Дмитриевича, вытер салфеткой рот, грустно покачал головой. Говорит: «Так ты, стало быть, козел? Я, стало быть, только что за козла вписался? Нехорошо, предупреждать надо». И не только свой приговор отменил, но еще и обязал Григория Дмитриевича выплатить ему кругленькую сумму в счет возмещения морального вреда.

— За такую подставу можно с тебя и по-серьезному спросить. Но я теперь добрый, так что радуйся.

Двадцатью минутами позже Григорий Дмитриевич, грустный и в стельку пьяный, сел в «Хаммер» и умчал от филармонии. На ближайшем перекрестке не вписался в поворот и на полной скорости влетел в угол главпочтамта. Подушек безопасности в свеженьком «Хаммере» из Германии не оказалось.

Сашиного отца проводили в мир иной под шепоток кредиторов, оплакивавших свои сгинувшие доллары. Деньги на момент его смерти оказались вложенными в товар, а его сахарная сеть — сотканной сплошь из предателей: оптовые покупатели, водители, посредники либо утверждали, что давно рассчитались с Григорием Дмитриевичем сполна, либо возвращали Валюше жалкие копейки. Палый скрупулезно взыскал с нее все, что следовало взыскать согласно вынесенного им вердикта.

К воротам подъехала громкая, как пулемет, колымага. Двери хлопнули, и в беззащитное первоянварское утро ворвались молодые резкие голоса. Человек пять парней и девушек.

— Хо-хо, вот это домина. В натуре, замок.

— Да ништяк. Только в сортир далеко.

— Так это только вначале.

— Да ты-то, ясно, после первой начнешь ссать, где стоишь.

— Райка, заткнись, сказал. Чё ты все нарываешься?

— Сам заткнись.

Прошлепав по луже, подошли к воротам. Голоса стихли, вернулась тишина, но уже не такая, как прежде, — изломанная и зыбкая, она только и ждала, чтобы рассыпаться окончательно. Нехотя Топилин разлепил глаза, оторвал голову от подушки и сделал глубокий вдох, раздумывая, крикнуть ли прямо отсюда: «Кто там?» — или все-таки спуститься к двери.

— По ходу, здесь живут, — услышал он знакомый голос, и сердце его подпрыгнуло.

Это был Влад.

Пока позвякивала сетка и гудели металлические листы ворот под весом перелезавшего через ограду человека, Топилин успел пересечь кухоньку, пригладил всклокоченные волосы — и замялся на пороге: нужно было сделать лицо. Не выходить же с физиономией пойманного воришки.

Влад стоял посредине двора: капюшон, как обычно, накинут на голову, руки утоплены в карманах объемной зимней куртки. Его приятели, осматриваясь, входили в отворенную Владом калитку. Девушки остались снаружи. Компания прибыла на старенькой, видавшей виды «девятке», дочерна тонированной, с обтрепанным Веселым Роджером на антенне.

— Привет, — сказал Топилин, запахивая полы стеганой безрукавки и, чтобы не расходились, скрестил руки на груди.

Смерив его холодным взглядом, Влад едва заметно наклонил голову к плечу, точь-в-точь как делала его мать.

— О! Это что за хрен? — громко удивился подошедший к Владу парень, изучая Топилина из-под натянутой на брови трикотажной шапки.

Голос как у взрослого мужика.

— Бомжара? — поинтересовался второй.

Влад молчал. Похоже, обдумывал сложившуюся ситуацию.

— Ты кто, братэлло? — обратился парень в шапке к Топилину.

— Помолчи пока. Воздухом подыши, — ответил тот и просительно посмотрел на Влада: выручай, неохота с твоими объясняться.

По взгляду понял: Влад его узнал. И — да, не просто вспомнил с похорон, знает больше. Наверняка соседи сообщили парню про побоище перед подъездом. И мать могла с ним поговорить.

«Шапка» тоже смотрел на Влада, дожидаясь подсказок: ввалить неизвестному или чуть погодя.

Компания притихла выжидающе. Праздничное настроение выключено, взгляды мрачнеют. Несколько секунд, пока тянулось общее молчание, были неприятны. Будто столкнулся со стаей вольных дворняг на безлюдном пустыре. (В глаза не смотрим. Проходим ровным уверенным шагом, еще немного, так…) Всего-то по пятнадцать-шестнадцать, от силы семнадцать лет. Тому — хмурому гномику — вообще больше четырнадцати не дашь. Вот ради чего все-таки стоит быть богатым, так это чтобы избегать таких пустырей.