Чтение онлайн

Замечания на скамье, позади них, совсем другого рода.

– Сто шекелей за Бен-Гура!

Голос кричащего пронзителен и громок.

– Погоди, не спеши, – шепчет ему его более спокойный друг. – Дети Иакова не очень-то преданы благородному спорту, который их Господь сильно недолюбливает.

– Совершенно справедливо. Но приходилось ли тебе когда-нибудь видеть кого-либо хладнокровнее и самоувереннее этого еврея? А какова у него рука!

– А кони какие! – говорит третий.

– И к тому же, – прибавляет четвертый, – говорят, что он всему обучен по-римски.

Женщина дополняет похвалы.

– Да, и он красивее римлянина.

Ободренный этими речами энтузиаст кричит снова:

– Сто шекелей за Бен-Гура!

– Эх ты, дурак! – отвечает ему антиохиец. – Разве тебе не известно, что против него поставлено пятьдесят талантов, шесть против одного за Мессалу? Убери твои шекели, не то, смотри, встанет Авраам и задаст тебе...

– Ха, ха! Антиохийский осел! Перестань реветь. Ты разве не знаешь, что Мессала сам за себя побился об заклад?

Повсюду раздавались подобные не совсем добродушные прения.

Когда Помпейские ворота приняли всю процессию обратно, Бен-Гур знал, что у него есть сочувствующие. Более того, глаза всего Востока будут устремлены на его состязание с Мессалой.

Около трех часов вся программа состязаний была выполнена, оставалось только состязание на колесницах. Распорядитель, заботясь о публике, благоразумно выбрал это время для перерыва. Двери главного выхода разом распахнулись, и все, кто мог, поспешили к наружному портику, где помещались рестораторы. Оставшиеся зевали, разговаривали, сплетничали, справлялись со своими дощечками и, позабыв все другие отличия, составляли теперь только два класса: выигравших – эти были веселы, и проигравших – угрюмых и придирчивых.

Тем временем появился еще третий класс зрителей. Это были граждане, желающие присутствовать только при состязании на колесницах. Пользуясь перерывом, чтобы как можно меньше привлечь к себе внимание и нарушить спокойствие собрания, они заняли свои места. Между ними был Симонид и его знакомые. Их места находились рядом с главным входом, напротив консула.

Когда четверо сильных служителей внесли купца, сидевшего в своем кресле, любопытство публики было сильно возбуждено. Тотчас же кто-то назвал его по имени. Сидевшие рядом подхватили его, и оно пошло переходить со скамьи на скамью. Люди засуетились, желая взглянуть на человека, о котором молва составила целый роман, в котором счастье и несчастье так переплетались и были так необыкновенны, что ничего подобного не только никто не испытал, но даже и не слыхал.

Ильдерима также узнали и радостно приветствовали. Но никто не знал ни Валтасара, ни двух женщин под густыми вуалями, следовавших за ним. Народ почтительно расступился перед ними, и прислуга цирка разместила их внизу, у балюстрады, шедшей вокруг арены, на таком расстоянии друг от друга, чтобы им удобно было разговаривать между собой. Сиденьем им служили подушки, а в ногах для удобства помещались скамейки. Женщины были Ира и Эсфирь.

Последняя, усевшись, испуганным взором обвела цирк и еще больше закрылась вуалью. Египтянка же, спустив покрывало на плечи, открыла свое лицо и смотрела на сцену с таким видом, как будто совсем не замечала устремленных на нее взглядов, что в женщинах обыкновенно бывает результатом привычки к обществу.

Новоприбывшие продолжали знакомиться с величественным зрелищем начиная с консула и его свиты, когда вбежали несколько рабочих, начавших натягивать поперек арены покрытую мелом веревку.

Почти одновременно с ними также через Помпейские ворота вошли шесть человек и встали по одному возле каждого из занятых стойл. Появление их было встречено приглушенными переговорами:

– Смотри, смотри: зеленый идет к четвертому номеру, направо, там – афинянин.

– А Мессала – да, он во втором номере.

– Смотри на белого!.. Смотри, он переходит на ту сторону, он останавливается. Это первый номер.

– Первый номер на левой стороне.

– Нет, там останавливается черный, а белый у второго номера.

– Видела ли ты когда-нибудь Мессалу? – спросила египтянка Эсфирь.

Та, вздрогнув, отвечала отрицательно: если римлянин и не был врагом ее отца, то был врагом Бен-Гура.

– Он красив, как Аполлон.

Говоря это, Ира сверкала своими большими глазами и махала осыпанным бриллиантами опахалом. Эсфирь смотрела на нее и думала: "Неужели же он красивее Бен-Гура?" В следующий момент она услышала, как Ильдерим говорит ее отцу: "Да, его стойло номер два, налево от Помпейских ворот", и, думая, что они говорят о Бен-Гуре, стала смотреть в ту сторону, затем снова закрылась вуалью и прошептала коротенькую молитву.

В это время к обществу подошел Санбаллат.

– Я только что из конюшни, шейх, – сказал он, почтительно поклонившись Ильдериму, который начал уже поглаживать бороду, тогда как глаза его заблестели жадным вопросом. – Лошади в самом лучшем состоянии.

Ильдерим просто ответил:

– Если им придется быть побежденными, я молю только об одном: пусть победителем будет кто угодно, но не Мессала.

Обратившись затем к Симониду, Санбаллат вынул дощечку со словами:

– И для тебя у меня есть кое-что интересное. Я рассказывал, как ты помнишь, о пари, заключенном прошлой ночью с Мессалой, и говорил еще, что отказался от другого, которое принял бы только в том случае, если бы оно было подтверждено письменно сегодня же, до начала состязания. Вот оно.

Симонид взял дощечку и внимательно прочел заметку.

– Да, – сказал он, – ко мне приходил посланный от них справиться, действительно ли у меня так много твоих денег. Не потеряй же дощечку. Если ты проиграешь, ты знаешь, к кому тебе следует обратиться; если выиграешь, – лицо его сильно нахмурилось, – если ты выиграешь... Ах, друг мой, тогда запомни это: смотри, чтобы подписавшиеся не ускользнули, возьми с них все, до последнего шекеля. Так они поступили бы с нами.

– Положись на меня, – ответил Санбаллат.

– Не сядешь ли ты тут, с нами? – спросил Симонид.

– Благодарю, – возразил Санбаллат, – если я не буду с консулом, то вон та римская молодежь совсем выйдет из границ. – Мир тебе, мир всем!

Наконец перерыв закончился.

Трубачи протрубили призыв, и по этому звуку все отсутствовавшие бросились обратно на свои места. В то же время на арене появилось несколько служителей: взобравшись на стену, служившую барьером, они прошли ко второй цели, находившейся на западном конце, и тут положили семь деревянных шаров. Затем, вернувшись к первой цели, на карниз ее поместили семь других деревянных кусков, обтесанных в форме дельфинов.