Бэббит
Шрифт:
— Ах, как все вышло мило! Я знаю, они были просто в восторге. Правда?
Нет, нельзя. Смеяться он не мог. Это было бы все равно что издеваться над счастливым ребенком. И он торжественно солгал:
— Ну еще бы! Самый удачный прием за весь год — ни у кого такого не было!
— А какой чудный обед! Честное слово, цыплята удались изумительно!
— Еще бы! Хоть королеву угощай. Я таких чудных цыплят сто лет не ел!
— И как Матильда удачно их зажарила! А суп какой вкусный, верно?
— А как же! Дивный суп. Такого супа я с пеленок не пробовал.
Но тут голос ему изменил. Они стояли в передней, под ярким светом плафона с квадратным, похожим на ящик абажуром из красноватого стекла, обрамленного полосами никеля. Жена в упор посмотрела на Бэббита.
— Что с тобой, Джордж? У тебя такой голос… Можно подумать, что тебе вовсе не было весело!
— Нет, было очень весело!
— Джорджи! Да что с тобой?
— Устал очень. В конторе столько работы. Надо бы мне поехать отдохнуть как следует.
— Так мы нее через несколько недель уедем в Мэн, милый!
— М-да-а… — И вдруг он сразу откровенно выпалил все, что думал: — Слушай, Майра, хорошо бы мне поехать туда пораньше.
— Но тебе надо встретиться по делу с каким-то человеком в Нью-Йорке.
— С каким человеком? Ах, да, да. С этим, как его… Нет, уже не надо. Но я хочу поехать в Мэн пораньше — порыбачить малость, поймать здоровенную форель! — Его нервный смешок прозвучал совсем фальшиво.
— Отчего же нам и не поехать пораньше? Верона с Матильдой прекрасно справятся по хозяйству, а мы с тобой можем уехать в любое время, как только ты выберешься.
— Нет, я не о том. В последнее время я что-то нервничаю, лучше бы мне уехать одному, стряхнуть с себя все…
— Как, Джордж! Ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой?
Она так искренне огорчилась, что ей было не до трагических упреков, не до высокомерных обид, — она просто растерялась, беззащитная, пухлая, красная, как распаренная свекла.
— Да нет же… — И, вспомнив, что Поль Рислинг все это предсказывал, он сам растерялся не меньше ее. — Понимаешь, иногда полезно старому ворчуну вроде меня побыть одному, успокоиться. — Он пытался говорить как добрый папаша. — А когда ты с ребятами приедешь, — я-то думал, что заберусь туда на несколько деньков раньше вас, — я уже буду совсем веселый, понимаешь? — Он уговаривал ее густым добрым басом, снисходительно улыбаясь, как благодушный пастырь, благословляющий прихожан на пасху, как остроумный лектор, когда он хочет покорить аудиторию своим красноречием, как все мужчины, когда они хитрят и лукавят.
Все праздничное оживление исчезло с ее лица, когда она посмотрела на мужа.
— Значит, я тебе мешаю, когда мы ездим отдыхать? Значит, тебе никакого удовольствия не доставляет, когда я с тобой?
И тут его прорвало. В страшной истерике он закричал, завизжал, как младенец:
— Да, да, да! Да, черт подери! Неужели ты не понимаешь, что я больше не могу! Я устал! Мне надо прийти в себя! Слышишь — надо, надо! Мне все осточертело, надоело — все надоели! Мне надо, надо…
И тут она сразу стала его заботливым старшим другом:
— Да, да, милый, конечно! Поезжай один! Возьми с собой Поля, езжайте вдвоем, порыбачьте, отдохните! — Она погладила его по плечу, для чего ей пришлось стать на цыпочки. Он весь дрожал от беспомощности и в эту минуту не только испытывал к ней привычную привязанность, но и пытался найти у нее поддержку.
— А теперь марш наверх! — бодрым голосом приказала она. — И сразу спать! Мы все устроим. Двери я сама запру. Ну, беги!
Много минут, часов, целую вечность он лежал без сна, дрожа от самого примитивного страха, понимая, что он вдруг обрел свободу, и не зная, что с ней делать, с этой непривычной, обременительной вещью — свободой.
10
Ни один доходный дом в Зените не строился с таким решительным намерением выиграть площадь, как Ревельсток-Армс, — дом, в котором жили Поль и Зилла Рислинг. Кровати были вдвинуты в низкие альковы, а спальни превращены в гостиные. Кухня походила на шкаф, где еле помещалась электрическая плита, медная раковина, холодильник, а иногда втискивалась и прислуга из балканских иммигранток. Все в этом доме было в высшей степени современным и в высшей степени тесным — кроме гаражей.
Бэббиты пришли в гости к Рислингам. Заходить к Рислингам было делом рискованным, очень увлекательным, но иногда неприятным. Зилла была подвижная, решительная, пышная и полногрудая блондинка. Когда она снисходительно старалась быть веселой, настроение у нее повышалось, и с ней было занятно. О людях она говорила с едкой иронией и всегда разоблачала человеческое лицемерие. «Верно, верно!» — обычно отвечали ей растерянные собеседники. Она танцевала как одержимая, заставляла всех веселиться, но вдруг ни с того ни с сего принимала оскорбленный вид. Оскорблялась она без конца. Вся жизнь была сплошным заговором против нее, и она яростно разоблачала этот заговор.
Сегодня вечером она была вполне любезна. Она только намекнула, что Орвиль Джонс носит накладку на лысине, что пение миссис Т.Чамондли Фринк напоминает визг фордовских тормозов и что достопочтенный Отис Дибль — мэр Зенита и кандидат в конгресс, — набитый дурак, что, кстати, было правдой. Бэббиты и Рислинги неуютно восседали на жестких, как камень, обитых плюшем стульях в тесной гостиной Рислингов, где был фальшивый камин, а на сверкающей лаком пианоле лежала тяжелая, шитая золотом дорожка.
— Чего мы сидим? — завизжала вдруг миссис Рислинг. — Давайте веселиться. Ну-ка, Поль, доставай скрипку, а я поучу Джорджи танцевать как следует!
У Бэббитов настроение было серьезное. Они хотели обсудить поездку в Мэн. Но стоило только миссис Бэббит с улыбкой на пухлых губах намекнуть: «Скажи, а Поль тоже устал после зимней работы, как мой Джордж?» — и Зилла сразу вспомнила все обиды, а когда Зилла Рислинг вспоминала, как ее обижали, жизнь останавливалась, пока не выяснялось, кто виноват.