Аванпост
Шрифт:
Он обернулся.
Sacrebleu! [ Проклятье! (фр.)] Желторотый пиликает на своей гармошке… И… громы небесные! Тащит на плече два ружья! Взял у студентика!… Нет, не надо ничего говорить… Если сделать замечание, то плохо будет только этому хлюпику, которому впору сидеть дома возле маминой юбки, а не служить в легионе… Пусть тащит чужое ружье, пусть, скоро он обрадуется, если будет стоять на ногах… Но как он в этой пыли и духоте еще может дудеть в свою гармошку?… Окончательно свихнулся и на втором переходе наверняка свалится… И прекрасно… Давай дуй…
И Голубь дул. Теперь уже совсем весело. За этот последний час никто не вышел из строя.
– Halte!… Fixe! A terre! [ Стой !… Смирно! Ружья на землю! (фр.)]
Два часа отдыха.
Теперь они шли только впятером. Фельдфебель, Голубь, Малец (чье ружье нес Голубь), Надов, великан-туркестанец, который за день не произносил и двух слов, и врач из Австрии Минкус. Из положенных семи часов они отшагали четыре.
И Голубь играл на гармошке.
Потом вдруг перестал. Латуре обернулся, чтобы наконец-то увидеть, как он валится в изнеможении на песок, но вместо этого увидел, как Аренкур достает из мешка кусок холодной баранины, которая и в горячем-то виде была не Бог весть каким лакомством, и смачно вгрызается в нее.
Ну и тип! У привычного к пустыне старого фельдфебеля уже слегка заплетались ноги. А этот ухмыляется, ест, пиликает, тащит два ружья и выглядит так, словно он на курорте…
Ба– бах! Великан-туркестанец Надов повалился на землю, как столб. Минкус склонился над ним, чтобы послушать сердце, и сам, изящно перекувырнувшись, растянулся рядом.
– Рядовой!
Это относилось к студенту. Он пока держался на ногах, хотя синие губы его дрожали, а глаза закрывались.
– Натяните над больными палатку и ждите подразделение. Ружье взять!… Отряд! Внимание! А mon соmmandemant… En avant… marche! [ За командиром… Вперед… марш! (фр.)]
Отряд, то есть Голубь, вытянувшись в струнку, трогается за фельдфебелем.
Через несколько шагов он начинает несмело наигрывать, но, видя, что Латуре не реагирует, наяривает изо всех сил.
Смеркалось, на потускневшем небе над пустыней вспыхнули первые бледные звезды, а отряд из двух человек все шел: впереди фельдфебель, с тремя по-рысьи торчащими усами, за ним Голубь с ружьем, не выпуская изо рта гармошку.
– Рядовой!
– Oui, mon chef!
– Когда вы привыкли к тропикам?
– За эти дни, mon chef!
– Не врите! Вы не первый раз в пустыне!
– Разрешите доложить, mon chef, я никогда не вру. Дурная привычка, mon chef.
Они шли дальше. Иногда вокруг них кружили гиены, бежали то впереди, то сзади, но близко не подступали… Некоторые вдруг принимались истошно выть, голосом, напоминающим хриплый истерический женский хохот…
Вдали показался слабый свет. Вон он, Мурзук.
Глава двенадцатая
Оазис Мурзук – жандарм пустыни. Здесь стоят гарнизоны спаги, сенегальских стрелков, войска Западной Сахары. Время от времени они совершают вылазки в пустыню, чтобы наводить страх на туарегов, берберов и рифов. К югу от Мурзука простирается великое ничто.
Но в Мурзуке проведено электричество, есть радиостанция, больница и дороги вымощены керамитом. Рота легионеров вступает в оазис между шеренгами спаги, играет полковой оркестр, и местные жители глазеют на усталых солдат.
Для маршевых подразделений в Мурзуке есть особая казарма. Сюда и направляют новоприбывших. Пыльные и измученные легионеры получают недостающие обмундирование и амуницию, затем следует врачебный осмотр и три дня полной свободы.
Сопровождающий роту конный отряд окружают спаги, отводят его в дальний конец оазиса и там, вбив колья, огораживают колючей проволокой. У проделанной для входа и выхода дыры ставят стражу – изолируют от регулярной армии. Но туземцы не в обиде: потягивают себе спокойно за проволокой гашиш и пекут лепешки. Перед входом расположился какой-то щуплый седобородый араб в бурнусе, который за несколько сантимов варит на жаровне кофе.
Легионеры с удивлением обнаруживают, что все вокруг обращаются с ними, словно с любимыми родственниками или тяжелобольными. Даже спаги, которые обыкновенно задирают нос, дарят им сигареты и сладости, угощают отличным кофе, и каждый может пить столько красного вина, сколько захочет.
– Не нравятся мне эти нежности, – сказал Пилот молчаливому Надову.
– Почему? – спросил дюжий туркестанец низким, как у контрабаса, голосом.
– Похоже, жалеют нас.
Толстый африканец в форме стрелка суданской армии дружески похлопал их по плечам.
– Вы куда, ребята?… Пошли, угощу кофе или чем-нибудь покрепче…
– Скажите, сержант, – спросил Пилот чернокожего Мафусаила, когда тот поставил перед ними кофе, – вы куда приписаны?
– К сектору «Б» хозяйственного отдела. Мы снабжаем вас бельем… И рубахами для арестантов.
– Ого! – раздался сзади оживленный голос. – Что я слышу? Дальше пойдем в арестантской одежде?
И через головы сидящих кружком солдат на землю, скрестив по-турецки ноги, плюхнулся Голубь.
– Разве вы не знаете, что сопровождаете арестантов? – удивился сержант.
– Дай солдатам столько кофе, сколько они пожелают, – произнес за их спинами капитан в голубой гусарской форме, верно, командир спаги. – Не вскакивайте, ребята, сидите спокойно и пейте, ешьте, в общем, отдыхайте…
Он дружески помахал им рукой и пошел дальше.
– У меня такое чувство, – сказал Голубь, – что здесь не военный лагерь, а какая-нибудь миссия, где трепетные сестры маскируются под капитанов.