Армагеддон
Шрифт:
Дальше я заметил еще нескольких, потом еще, в другом месте стены. Это был длинный неправильный ряд солдат в развернутом строе.
Человек, которого я увидел первым, привстал и что-то скомандовал, люди его соскочили со стены в кустарник и направились к храму. Он слез вместе с ними и повел их. Он шел прямо на меня и, когда увидел меня, остановился.
Сперва я смотрел на этих людей с любопытством, но когда увидел, что они направляются к храму, мне захотелось запретить им это, и я крикнул офицеру:
«Вы не смеете входить сюда, я здесь! Я здесь со своей покойницей!»
Он остановился, потом крикнул что-то на непонятном мне языке.
Я повторил свои слова.
Он крикнул опять, а я сложил руки и стоял неподвижно. Тогда он сказал что-то своим людям и направился ко мне. Он держал в руке саблю наголо.
Я знаками показывал ему, чтобы они ушли, но он подходил все ближе. Тогда я сказал ему спокойно и ясно:
«Вы не должны входить сюда. Это древние храмы, и я здесь со своей мертвой…»
Он подошел так близко, что я ясно мог разглядеть его лицо. У него было узкое лицо, тупые серые глаза и черные усы. На верхней губе у него был шрам, он был грязен и небрит. Он продолжал говорить непонятные вещи, должно быть, о чем-то спрашивал меня.
Теперь я знаю, что он меня боялся, но тогда не понял этого. Пока я старался разъяснить ему, он повелительно прервал меня, приказывая, должно быть, отойти в сторону.
Он хотел пройти мимо меня, но я схватил его за руку.
Я видел, как он изменился при этом в лице.
«Безумец! – закричал я. – Разве ты не видишь, что она умерла!»
Он попятился назад, посмотрел на меня бешеными глазами. Я видел, как блеснула в них решимость, жажда чего-то. Затем вдруг, мрачно нахмурив лицо, он замахнулся саблей – вот так, назад, – а потом проткнул меня…
Он сразу смолк.
Я заметил перемену ритма в движении поезда. Тормоза заскрипели, вагоны вздрогнули и столкнулись. Действительность уже захватывала своим шумом и гамом. Я увидал сквозь закоптелое окно вагона, электрические огни, освещавшие со своих высоких мачт серый туман, целый ряд пустых вагонов, мелькнувших на запасных путях, потом стрелку, зеленые и красные огни которой пронизывали мрачные сумерки Лондона. Я снова посмотрел на его осунувшееся лицо.
– Он воткнул мне саблю в сердце. С каким-то изумлением, не страхом, не болью, но именно изумлением почувствовал я, как сабля проткнула меня, как она прошла сквозь мое тело. Мне не было больно, знаете, мне совсем не было больно.
Показались желтые огни платформы, замелькали сперва быстро, затем медленнее, и остановились после сильного толчка. Неясные фигуры людей двигались взад и вперед по платформе.
– Юстон! – крикнул какой-то голос.
– Что вы сказали? Я не чувствовал ни боли, ни острого жгучего укола, только изумление, потом все окутала темнота. Разгоряченное, грубое лицо передо мной – лицо того, кто меня убил, – как будто удалялось. Затем оно совсем исчезло…
– Юстон! – взывали голоса снаружи. – Юстон!
Дверь вагона отворилась, впуская целый поток звуков, носильщик стоял перед нами и ждал. Треск захлопывающихся дверей, стук от подков извозчичьих лошадей, и сквозь все это – издали – неопределенный грохот лондонской мостовой. Тележка с зажженными фонарями мелькнула на платформе.
– Потом разверзлась тьма, целый поток тьмы разлился и поглотил все.
– Ваш багаж, сударь? – поинтересовался носильщик.
– И это был конец? – спросил я.
Он, очевидно, был в нерешительности. Наконец почти беззвучно ответил:
– Нет.
– Так что же?
– Я не мог к ней приблизиться. Она была на другой стороне храма. Потом…
– Ну, что же? – настаивал я.
– Кошмар! – крикнул он. – Именно кошмар! Боже мой! Гигантские птицы раздирали ее на куски и дрались между собой!