Чтение онлайн

Как бы то ни было, Ниобея надела ожерелье Гармонии, но вместе с тем ее обуяла и гордость Агавы и Дирцеи.

Прошло много лет, полных самого безоблачного счастья. Сами боги, казалось, благословили Ниобею свыше всякой меры. Семь могучих сыновей, семь красавиц дочерей родила она своему мужу. Ее же красота не только не увядала, но еще расцветала. И кто видел ее, окруженную этой толпой детей, тому она казалась уже не смертной, а богиней.

Но вот исполнилось время великого пришествия: вторично раздался в Фивах пророческий голос уже состарившегося Пиресия.

Радуйтесь, смертные! Дело обновления, начатое Диоником, завершается теперь. Зевс тронул богиню Латону лучами своей любви, на блуждающем острове Делосе родила она двух божественных близнецов, Аполлона и Артемиду.

Артемиде отец даровал власть над лесами и над зверями лесными, она его оберегает, и ей должны молиться охотники, чтобы безнаказанно вынести из леса свою добычу.

Аполлону же лук и стрелы пригодились для другого великого дела: он отправился на Парнас, сразил вещего змея Тифона и принял от Матери-Земли ее чудесное знание. Отныне Аполлон пророчествует на Парнасе в святой ограде дельфов; и он всеведущ, и через него его отец, владыка Зевс. И не будет конца его царству, как не будет разлада между ними и Матерью-Землей,- разгорячился Кастор под взглядом красавицы Медеи.

И чем дольше смотрела на него красавица, тем больше и больше хотелось Кастору нравиться ей, не знал он, отчего и почему, только пустил в ход все свое красноречие, опьяневший от ее, горящих огнем, глаз.

Есть Зевс, будет и был он!
– кричал возбужденный Кастор,- воистину молвлю, велик Зевс! Я возвещаю вам время великого пришествия: сооружайте алтари, воскуряйте фимиам, закалывайте жертвы в честь божественных близнецов, Аполлона и Артемиды и их благословенной матери Латоны!

И народ высыпал на улицы, послушный пророческому зову; быстро выросли алтари, благовонный туман фимиама вознесся к небесам, жертвенная кровь полилась струями, и благословенные песни огласили город.

Но одна душа осталась чужда всеобщей радости. Это была душа гордой царицы Ниобеи.

«Как? В честь ее бывшей подруги Латоны воздвигают алтари? За что? За то, что она двоих детей родила? Двоих - велика заслуга! Она, Ниобея, не двоих, а две седмицы подарила своей новой родине!»

Не помня себя от гнева, она позвала свою свиту и быстро спустилась к ликующему народу. Ее появление расстроило благоговейную радость толпы, песни умолкли, все гадали, что скажет царица.

Безумные, ослепленные!
– кричала она.- Стоит ли воздвигать алтари какой-то матери двух жалких близнецов? Уж если кому, то мне их надлежит воздвигать, мне, окруженной таким роскошным цветом прекрасных и могучих детей!

И не дожидаясь ответа толпы, она своим царским посохом опрокинула ближайший, наскоро возведенный из дерна алтарь.

Народ обомлел, никто не решался последовать дерзновенному примеру, но никто и не отважился прекословить гневной царице, которую все привыкли слушаться. Наступило гробовое молчание.

И вот послышался сначала тихий, потом все громче и громче протяжный, раздвигающий плач, он доносился со стороны того здания - палестры, в котором сыновья Ниобеи упражнялись в беге, борьбе и других, приличествующих их возрасту, играх.

Все громче и громче - и вот стали приносить их самих, одного за другим, от старшего юноши с русым пухом на щеках до младшего, нежного мальчика, за которым, убиваясь, следовал его верный пестун. Все были бездыханными, и у каждого зияла рана в груди, и из раны, окруженная запекшейся кровью, выдавалась стрела - золотая стрела.

Крик пронесся по толпе:

Аполлон, помилуй нас, Аполлон!

Ниобея, пораженная своим горем, уже не возражала толпе, мрачно понурив голову, она медленным шагом последовала за теми, которые несли ее сыновей к ее дворцу в Кадмее.

Прошли через царские ворота, положили убитых на мураву внутреннего дворца. Растворились двери женской хоромы, выбежали юные сестры, бросились с громким плачем обнимать то того, то другого из дорогих покойников:

Что случилось? Кто убил их?

Аполлон убил их!
– ответили жалобные голоса.

Нет!
– строго сказала старшая из свиты,- ваша мать их убила своим нечестивым высокомерием.

Эти слова заставили очнуться погруженную в грустные раздумья царицу. Она подняла голову, окинула взором дочерей, обряжавших своих убитых братьев: в своем горе они были еще прекрасней, чем раньше в своей радости. Опять гордая улыбка заиграла на ее бледных губах.

О, не ликуй жестокая,- крикнула она угрожающе подняв руку к небесам.- Я все еще благословенная мать в сравнении с тобой. После стольких смертей я все еще побеждаю!

Прозвучало слово и умолкло - и все умолкли. Тишина - жуткая, зловещая тишина.

Вдруг послышался странный свист - и вслед за тем одна из девушек со стоном упала на грудь распростертого у ее ног брата. За ней вторая, третья, еще другая. Осталась одна, младшая совсем еще девочка, с громким криком бросилась она к матери.

Тут уже всякая гордость оставила царицу, она обвила своим плащом свое последнее дитя.

О, пощади!
– взмолилась она.- Хоть одну, хоть эту маленькую мне оставь!

Но было уже поздно. Сверкнула золотая стрела - и головка, и нежные руки беспощадно свесились с бездыханного тела.

И опять воцарилось молчание - в этот раз надолго. Ниобея застыла в немом горе, склонившись над телом своей девочки, но из остальных никто не хотел звуком или движением нарушить гробовую тишину - не хотел, а вскоре и не мог. Все застыли. Застыл и Амфион, когда он, вернувшись, увидел, во что превратился его недавно еще цветущий дом.

Прошло несколько дней. Никто из фиванцев не решался навестить царский дворец, обратившийся в настоящее царство смерти. Тела убитых лежали, каждое с золотой стрелой в пронзенной груди, и окружали их не люди, нет, а каменные подобия людей.

И снова, как в славный день подвига Кадма, разверзлись небеса, снова с них спустились боги, на этот раз для печального дела, чтобы предать земле обе седмицы Ниобеиных детей. Г роб окружили телами скорбящих - только Ниобею Зевс приказал отделить от тех, кого она убила своим греховным высокомерием. Западный ветер, Зефир, охватил ее своими могучими руками и унес обратно в Лидию. Там она поныне стоит каменным изваянием на горе Сипале: ее рот раскрыт, как бы для жалобы и вечная влага льется из ее недвижных очей,- произнес Кастор и еще раз взглянул на Медею.