Чтение онлайн

вдруг заплачет захохочет

колокольчик голубой.

Если сердце, умирая,

хочет горе позабыть,

колокольчик песни Рая

будет петь, не уставая,

будет сказки говорить.

Фиолетовый, лиловый,

темно-синий, голубой,

он поет о жизни новой,

как родник в тени кленовой,

тихо плачет над тобой.

И как в детстве, богомольный

ты заслышишь в полусне

звон призывный, колокольный,

и проснешься в светлой, вольной

беспечальной стороне.

Сердце спит и сладко плачет,

и, замолкнув в должный срок,

колокольчик тихо спрячет

свой лиловый язычок.

Шуре Коваленскому

Мне нежных слов любви не говори:

моя душа, что одуванчик нежный,

дитя больное гаснущей зари.

случайный вздох иль поцелуй небрежный,

шутя развеет венчик белоснежный

и разнесет... Потом его сбери!

Мне нежных слов любви не говори!

Гаснет елки блестящий убор,

снова крадутся страшные тени,

о дитя. твой измученный взор

снова полон дремоты и лени.

В зале слышится запах смолы,

словно знойною ночью, весною,

гаснут свечи, свеча за свечою,

все окутано крыльями мглы.

Дрогнул силою вражьею смятый

оловянных солдатиков ряд,

и щелкун устремляет горбатый

свой насмешливо-старческий взгляд.

Темнота, немота, тишина,

лишь снежинки кружат у окна;

спят забыты в углу арлекины;

на ветвях золотой паутины

чуть мерцает дрожащий узор!

Гаснет елки блестящий убор,

но, поникнув, дитя не желает

золотого обмана свечей,

и стальная луна посылает

поцелуи холодных лучей.

Ель. задумавшись, горько вздохнула,

снова тени на тени легли,

нам звезда Вифлеема блеснула

и опять закатилась вдали!

Посмотри, как хорош мотылек,

как он близок и странно далек,

упорхнувший из Рая цветок!

Легких крыльев трепещущий взмах,

арабески на зыбких крылах —

словно брызги дождя на цветах.

Я люблю этих крыльев парчу,

улететь вслед за ними хочу,

я за ними лишь взором лечу.

Уноси, золотая ладья.

взор поникший в иные края,

где печаль озарится моя.

Но по-прежнему странно-далек,

ты скользишь, окрыленный челнок,

как цветок, что уносит поток.

Что для вестника вечной весны

наши сны и земные мечты?

Мимо, мимо проносишься ты.

Кто же сможет прочесть на земле

буквы Рая на зыбком крыле,

что затеряны в горестной мгле?

Я сквозь слезы те знаки ловлю,

я читал их в далеком краю:

— Все мы станем, как дети, в Раю!

Наташе Конюс

В сердце обожание,

сердце в забытьи,

надо мной дрожание

Млечного пути.

Счастье возвращается:

я — дитя! Ужель

подо мной качается

та же колыбель?

Все, что было, встретится,

все, что есть. забудь!

Надо мною светится

тот же Млечный путь.

К светлым высям просится

колыбель, она,

как челнок, уносится,

режет волны сна.

Сумрак безнадежнее,

сердце, все прости!

Шепчут тени прежние:

«Доброго пути!»

Сердцу плакать сладостно,

плача, изойти,

и плыву я радостно

к Млечному пути!

Отчего, дитя, не забывается

облик твой и грустный и смешной?

Все скользит, в тумане расплывается,

как живая, ты передо мной!

Эти ручки, ножки, как точеные,

нежен бледно-розовый наряд,

только глазки, будто обреченные,

исподлобья грустные глядят.

И рисует личико цветущее

лик давно померкший — отчего?

В нем ли светит все твое грядущее?

Иль в тебе все прошлое его?

Мертвый лик в тебе ли улыбается?

Или в нем тоскует образ твой?

Все скользит, в тумане расплывается,

как живая ты передо мной!

В сумраке синем твой облик так нежен:

этот смешной, размотавшийся локон,

детский наряд, что и прост и небрежен!

Пахнет весной из растворенных окон;

тихо вокруг, лишь порою пролетка

вдруг загремит по обсохшим каменьям.

тени ложатся так нежно и кротко,

отдано сердце теням и мгновеньям.

Сумрак смешался с мерцаньем заката.

Грусть затаенная с радостью сладкой —

все разрешилось, что раньше когда-то

сердцу мерещилось темной загадкой.

Кто ты? Ребенок с улыбкой наивной

или душа бесконечной вселенной?

Вспыхнул твой образ, как светоч призывный,

в сумраке синем звездою нетленной.

Что ж говорить, коль разгадана тайна?

Что ж пробуждаться, коль спится так сладко?

Все ведь, что нынче открылось случайно,

новою завтра воскреснет загадкой...