Чтение онлайн

— Но при одном условии: оставишь мне немного коньяку. Я принесу тебе рюмку с моими отпечатками.

Оставшись один, Влахов встал и принялся нервно ходить по кабинету. Вряд ли художник имеет какое-то отношение к убийству. Якимова была серьезной женщиной, вращалась в другой среде. Что ее могло связывать с людьми типа Дешевки? Но если окажется все-таки, что следы, оставленные на рюмке и бутылке, принадлежат ему?

По телефону доложили, что явился вызванный Иван Лаков Иванов. Влахов велел пропустить его.

Спустя некоторое время раздался громкий стук в дверь. Донева описала его очень точно. Влахову показалось, что он уже где-то видел этого субъекта, но в связи с чем — по службе или случайно, где-нибудь в кафе, — вспомнить не мог. Впрочем, нет, своих «клиентов» он помнил хорошо, значит, это была случайная встреча, может быть, даже на улице. Такие физиономии запоминаются с первого взгляда.

Влахов встал, поздоровался с посетителем за руку и любезно пригласил его сесть.

Художник свободно опустился в кресло, закинул ногу на ногу и спросил:

— Чем обязан этой чести?

— Я пригласил вас, чтобы познакомиться и поговорить о некоторых интересующих нас обстоятельствах, — сказал Влахов. – Может быть, надо было встретиться в каком-нибудь кафе, но я предпочел, чтобы это произошло здесь, где мы можем спокойно вести наш разговор. А чтобы он проходил в дружеской обстановке, я предлагаю выпить. Что вы предпочитаете: водку, вермут, коньяк?..

Влахов наклонился над шкафчиком рядом со столом.

— «Плиска» есть?

— Есть и «Плиска».

— Тогда рюмку коньяку.

Влахов налил до половины обе рюмки и оставил бутылку на столе. Гость одним глотком выпил свой коньяк, чмокнул от удовольствия и многозначительно придвинул рюмку к Влахову.

— Хороший коньяк. Наверное, специально для милиции, а?

Влахов снова налил — Скитальному до краев, а себе совсем на донышке — и спрятал бутылку. Хватит с него.

— Вы, я вижу, ценитель хороших напитков.

Коньяк был самый обыкновенный, из буфета управления.

— Вы всегда угощаете своих посетителей?

— Угощаем иногда... Что, это вас удивляет?

— Сожалею, что не знал об этом раньше.

— Вас знают как Скитального, — начал разговор Влахов, — а когда я уточнял ваш адрес, у меня создалось впечатление, что у вас есть и другая фамилия.

— Да, Иван Лаков Иванов. Проза.

— Почему же вы называете себя Скитальным?

— Это мой псевдоним. Согласитесь, что Иван Иванов для человека искусства — имя не слишком подходящее. Ведь так? Не звучит.

Скитальный снова залпом выпил свой коньяк.

— Но тогда почему не Лаков? — Влахов подошел к письменному столу и незаметно нажал кнопку. Это был сигнал для Йонки принести кофе. — Эта фамилия довольно редкая, и, если не ошибаюсь, другого, известного художника с такой фамилией нет.

— Это меня не смутило бы. Но мне не нравится — Лаков. Я против лакировки.

— Гм. А что же вам нравится в псевдониме Скитальный?

— Что? Многое. Оно напоминает мне о самом прекрасном периоде в развитии той породы обезьян, к которой принадлежим и мы, — периоде скитаний. Это было чудесное время. – Скитальный оживился, глаза его загорелись. — Время свободной, привольной жизни, когда побеждали самые способные, самые смелые, самые сильные. Время, когда не было и в помине милиции...

— Но и коньяка, — равнодушно добавил Влахов.

— Да, о чем можно только сожалеть. Но тогда люди упивались своей свободой. Однако вы на меня не рассердитесь?..

— За что? За милицию?

— Нет, за свободу!

Ишь ты, каков!

Вошла Йонка с подносом, на котором дымились две чашки кофе. Она поставила их на стол и убрала коньячные рюмки — пустую Скитального и недопитую Влахова.

— Угощайтесь, — предложил Влахов.

— Спасибо, вы очень гостеприимны. Но не слишком ли мы торопим события?

Влахов сделал вид, что не понял намека. Йонка уже уносила рюмки.

— Вы курите?

— Да. Можно закурить?

— Конечно.

Влахов взял со стола спички. Видя, что сигарет ему не предлагают, Скитальный вытащил из кармана смятую пачку «Бузлуджи» и щелкнул зажигалкой. Он глубоко затянулся несколько раз, как страстный курильщик, и спросил:

— Так для чего, собственно, я вам понадобился?

— Расскажите мне коротко свою биографию, — сказал Влахов. Это был самый легкий способ затянуть разговор.

— Какую биографию?

— А их у вас сколько?

— Самое меньшее три: для товарищей из отдела кадров, для любовницы и для самого себя.

Что означала эта манера держаться? По роду службы Влахову приходилось сталкиваться с самыми разными типами. Но это было что-то новенькое. Демонстративная храбрость виноватого? Или просто разнузданность?

— А мне вы какую расскажете?

— Вы не кадровик. И не любовница. Но и не Дешевка.

— В каком смысле?

— Так меня называют. Я хочу сказать, что вы — это не я.

— Ясно. Ну, так какую же из своих биографий вы собираетесь рассказать мне?

— Придется сочинить что-нибудь специальное.

— Хорошо, сочиняйте! — Влахов взглянул на часы. Еще немного, и придет Пенчев.

— Родился в 1934 году, по данным паспорта. Сам, к сожалению, не помню. Родился в Софии, в цыганском квартале. Социальное происхождение — мелкая буржуазия: мой отец был сапожником, имел мастерскую по ремонту обуви. С раннего детства у меня стали проявляться задатки вундеркинда-художника. Рисовал сначала на стенах домов, потом в тетрадках и, наконец, в академии. Но бросил ее. За два года сумел понять, что старикашки ничему меня не научат.