Чтение онлайн

Я заказал лепешки, чтобы подобрать сок от кебабов у себя на тарелке. Пиво и «Черный Лейбл» закончились. Взамен подали свежую канталупу. Она была такая же ярко-оранжевая, как рыбные кебабы, только не соленая, как они, а сладкая. Я почувствовал, как канталупа охлаждает мои воспламененные десны, и вдохнул ее аромат, от которого горло мое покрылось оранжевой пеной; затем канталупа отправилась в центр моего тела, растворилась и навеки исчезла — как и все, что я когда-либо ел.

Я взглянул на Нану. Она дрожала от наслаждения. Ее большие, растрескавшиеся губы домашней девочки были алыми, они были испачканы всеми соками нашей трапезы. Она была более живой, чем все вокруг нее, и ее живость делала реальным, красивым и настоящим все, что виднелось за ней в окне: и старые нефтяные вышки, и осьминога Сево, и грязную эспланаду, и турецкие вагончики.

— Открыли новый ресторан, где подают морепродукты, — сказала она.

— На Десятой авеню, — подхватил я.

— Недалеко от…

— …того нового отеля с бутиками…

— …который собираются построить.

— …Тот, с иллюминаторами…

— …рядом с бельгийским посольством.

— Единственное, чего не найти…

— …в Нью-Йорке?

— Верно…

— …это хорошую паэлью.

— Для этого нужна очень большая сковорода…

— …с длинной ручкой.

— Есть одно местечко на Кросби…

— …где хороший херес…

— …и где подают оливки.

— Я назначал там свидания…

— …там?

— Все там назначают.

— Даже вы?

— Я?

— Я хочу.

— Я хочу прямо сейчас.

— Я бы хотела, чтобы я…

— Я тоже.

Я положил локти на испачканную рыбой скатерть, опустил голову на руки и предался печали. Я почувствовал, как рука Наны гладит мои мягкие кудрявые волосы, медленно и методично. Она не обращала внимания на хихикающих официантов и была спокойна, а глаза у нее были сухими — профессиональный гид, утешающий своего туриста после того, как у него украли бумажник и паспорт.

— Извините, — сказал я.

— Не за что извиняться, — ответила она.

— Я напился, — сказал я, но это было лишь отчасти правдой.

Она оплатила счет, и мы медленно, неровной походкой, наконец-то рука в руке, побрели по пирсу к экспланаде, где было полно народа. Я увидел плакат ГКВПД — картинку коммунистической эпохи. На ней были изображены трое мужчин средних лет под лозунгом на местном наречии с восклицательным знаком в конце. У всех троих были нависшие серые веки, поэтому они напомнили мне черепах, прогуливающихся у моря во время отлива. У одного из них был вид утомленного интеллектуала. Он и еще один мужчина отличались плохо сделанными серебряными зубами, а у третьего был пухлый женский ротик и дерзкий взгляд юноши. Хрипевший под плакатом громкоговоритель выдавал музыку техно пятилетней давности, которая время от времени прерывалась гневными тирадами на сево.

— Что там написано? — спросил я, указывая на плакат.

— «Независимость народа скоро будет реализована».

— Мне нравится этот забавный парень с девичьим ротиком, — заметил я. — Он похож на одесского певца. Должно быть, это младший диктатор группы. «Не нужно меня ненавидеть. Я не Сталин. Я еще только учусь».

— Это мой отец, — сказала Нана.

Сначала я не заметил, что она сказала, по обыкновению погруженный в мысли о себе.

— О! — произнес я в конце концов и остановился, созерцая свои ладони. Выпуклые зеленые вены отчаянно пытались доставить кровь к пальцам.

— Я хочу что-то сказать вам, Миша, — проговорила Нана по-русски, уничтожая все, что осталось от моей бельгийской личности. — Мой папа хорошо знал вашего папу Они вместе были в бизнесе. Он был очень милый человек. Когда он приезжал в город Свани, в наш дом, то всегда приносил мне кусковой сахар и мандарины. Как будто их не хватало, как в советские времена. Как будто я не получала витамины и сладкое.

— О, — повторил я по-английски.

Я прикрыл глаза, пытаясь думать о Папе, но то, что случилось дальше, заслонило память о нем. Запах сочной дыни, пробивающийся сквозь духи, ощущение нежных, но сильных рук у меня на бедрах, поцелуй мягких губ, коснувшихся моего лба. Под плакатом, на котором был изображен ее собственный отец, призывавший прохожих к неистовому восстанию, моя Нана меня обнимала.

Следующую неделю я провел в любви — к ней, к далекому американскому городу, который был для нас общим, и к себе — за то, что сумел так быстро оправиться от посттравматического синдрома из-за убийства Сакхи и отъезда Алеши-Боба. Мы занялись сексом практически в тот самый день, когда познакомились. Миф о консервативной восточной девушке развеялся за бутылкой водки «Флагман» в баре «Белуга» отеля «Хайатт», где Нана вела себя весьма раскованно. Затем была поездка в стеклянном лифте, где мы лобызались как безумные, и наконец мы ввалились в мой номер, где началась возня с южнокорейским презервативом. Все это было очень весело, хотя я питаю отвращение к презервативам, считая их еще одной попыткой придушить и принизить мой многострадальный khui. На сей раз это было делом рук южнокорейских баронов большого бизнеса.

Она занималась любовью, как многие крупные девушки (я имею в виду — крупные, а не толстые) — с чувством долга, на равных с мужчиной и с наслаждением, — мелким женщинам, смахивающим на грызунов, это не дано. Она хихикала и играла. Она толкнула меня на кровать, и я притворился, что падаю с кровати, — и действительно свалился, чуть не разломав пополам свою прекрасную кровать отеля «Хайатт».

— Иди сюда, сладкая, — позвал я. — Иди к папочке.

— А что у тебя есть для меня, папочка? — просюсюкала Нана, подбоченясь. Ее юное лицо блестело от пота, темно-карие глаза потускнели от желания, взгляд был пьяный. — Покажи-ка, что там у тебя.

— Ах, ты хочешь посмотреть, моя малышка? — сказал я. — Хочешь посмотреть, что тут у меня?

И впервые с тех пор, как меня обкромсали хасиды, я без боязни вынул его на свет — длинный шрам, куски кожи, общий вид ракеты, которая потерпела крушение. Нану не интересовали частности. Она пожала плечами, улыбнулась и принялась за дело: взяла его в рот, повертела, вынула с таким звуком, словно выстрелила пробкой, немного посмеялась над этим, вытерла рот сгибом локтя, потом снова взяла его в свой теплый рот.

— О, как хорошо, — сказал я, в восторге от ее непринужденной манеры западного среднего класса: какой приятный контраст с серьезностью русских девушек, которые подходят к моему khui с торжественным видом Леонида Брежнева, поднимающегося на трибуну 23-го Съезда Коммунистической партии в Москве.

— О, давай же, куколка, продолжай! — попросил я. — Не заставляй меня умолять. Угу. Ой, мама!

— Ты хочешь меня хлопнуть? — спросила она. Наверное, это какой-то новый термин у молодежи. Глагол «хлопнуть».